Валентин Александрович Серов Иван Иванович Шишкин Исаак Ильич Левитан Виктор Михайлович Васнецов Илья Ефимович Репин Алексей Кондратьевич Саврасов Василий Дмитриевич Поленов Василий Иванович Суриков Архип Иванович Куинджи Иван Николаевич Крамской Василий Григорьевич Перов Николай Николаевич Ге
 
Главная страница История ТПХВ Фотографии Книги Ссылки Статьи Художники:
Ге Н. Н.
Васнецов В. М.
Крамской И. Н.
Куинджи А. И.
Левитан И. И.
Малютин С. В.
Мясоедов Г. Г.
Неврев Н. В.
Нестеров М. В.
Остроухов И. С.
Перов В. Г.
Петровичев П. И.
Поленов В. Д.
Похитонов И. П.
Прянишников И. М.
Репин И. Е.
Рябушкин А. П.
Савицкий К. А.
Саврасов А. К.
Серов В. А.
Степанов А. С.
Суриков В. И.
Туржанский Л. В.
Шишкин И. И.
Якоби В. И.
Ярошенко Н. А.

Виктор Михайлович Васнецов

1

В далекой Вятской стороне, среди лесов, полей и рек затерялось небольшое село Рябово. На самом краю села, за длинным забором, стоял бревенчатый дом с мезонином в пять окон на улицу. В этом доме жила семья Васнецовых: мать, отец и шестеро детей, все мальчики — народ крепкий, шумный, любознательный. Васнецовы были коренные вятичи. Отец, сельский священник, мало походил на других священников: вина он не пил, много читал, увлекался естественными науками, астрономией, любил рисовать. Он сам учил сыновей грамоте, а вместе с ними иной раз и деревенских ребятишек. Как у большинства вятичей, были у него «золотые руки», и в свободное время он всегда что-нибудь мастерил.

Мать, простая, добрая женщина, хлопотала по хозяйству, растила мальчиков; нелегко ей было управляться с такой большой семьей. Но семья у Васнецовых была дружная, и жизнь у них шла ладная, спокойная.

Сменялись времена года, и в дом как бы входила новая жизнь с новыми радостями, занятиями, развлечениями. Долго-долго тянулась вьюжная, суровая зима, с ледяной горой, салазками, снежками, с веселыми друзьями-товарищами. А в сумерки, когда по ту сторону заснеженных окошек оставалась и ледяная гора, и салазки, и колючий ветер, хорошо было пойти в «работную избу» — в кухню к старой стряпухе. Чисто вымыт пол, пахнет дымком, печеным хлебом, мигает, трещит лучина, и в душе нетерпеливое чувство чуть тревожной радости — сейчас заговорит старая стряпуха, и все вокруг засверкает, зацветет чудесными красками. Прилетит на ковре-самолете Иван-царевич с жар-птицей, пойдет по лесам и полям печальная Аленушка с братцем-козленочком, "промчится в ступе злая баба-яга с маленьким Ивашечкой, взмахнет рукой Царевна-лягушка, и вдруг сделается озеро, а по озеру поплывут белые лебеди... А вот на своем богатырском коне скачет Илья Муромец «чуть повыше леса стоячего, чуть пониже облака ходячего...»

Медленно ведет свои сказки старуха и, бывало, вдруг замолчит, прислушается: кто-то стучит в окошко, сначала тихо, потом все громче. Это какой-нибудь странник — должно быть, заблудился, пришел на огонек. У Васнецовых не спрашивали, кто он, откуда, а просто человеку открывали дверь, отогревали его, кормили, оставляли ночевать. И вот сидит этот «прохожий человек» на лавке и рассказывает уже не сказку, а быль о стародавних временах, о чужих, далеких городах, о людях.,.

Очень любил маленький Витя и другие зимние вечера, когда в жарко натопленной горнице вокруг стола собиралась вся семья. Младшие братья уже спят, отец читает газету, старший брат Николай перелистывает старые журналы, смотрит картинки; перед Виктором белый лист бумаги, а на бумаге синее море — море из сказок и песен. Он никогда его не видал, но он знает: по синему морю на всех парусах плывут корабли, вздымаются волны. И так хочется нарисовать хоть один такой корабль, и до слез обидно, что ничего у него не получается. Но случалось, подсядет к нему бабушка и откроет заветный свой ящик с красками. «Ему, верно, — думает Витя, — сто лет, этому ящику, он старенький, как бабушка». А ящик действительно старенький, весь облупленный, исцарапанный. Но когда бабушка открывала этот ящик, брала кисть и принималась рисовать, и по морю плыл настоящий корабль, на палубе стоял настоящий капитан, а в небе сияло жаркое солнце, Виктор приходил в восторг. Отец говорил, что бабушка, когда была молодая, рисовала еще лучше, но Виктору казалось, что «лучше» не может быть.

Незаметно подкрадывалась весна. Выставляли рамы, проверяли старые скворечники и сколачивали новые. По оврагам шумели потоки, вдоль домов по канавам бежали ручьи, в углу у забора наливалось почками большое раскидистое дерево, а под ним голубели остатки снега, и так славно пахло землей. Не нарисованные, а деревянные кораблики, которые дружно мастерили мальчики, плыли по ручьям и канавам, и мальчики приходили домой промокшие, озябшие, веселые.

Лучше всего, привольнее жилось летом. Зеленели высокие холмы и долины рек, овраги со склонами, покрытыми лесом. На кладбище одиноко стояли огромные ели и пихты — остатки дремучих лесов, когда-то покрывавших эту местность. Самый высокий холм назывался горой Караульной, и мальчикам казалось, что эта Караульная гора сторожит речку Вою, протекающую у ее подножия. А купаться мальчики бегали на свою маленькую извилистую и холодную речку Рябовку. Накупаются, назябнутся, забегут домой поесть — и в лес за грибами, за ягодами на целый день. Иногда ходил с ними отец; он учил их различать голоса птиц, помогал собирать гербарий, коллекции камней, рассказывал о цветах, деревьях, травах. «Вечное, сердечное спасибо отцу за то, что он сумел развить во всех нас любовь к окружающей природе...» — говорил Васнецов, когда стал взрослым.

Шли годы... Сыновья Васнецовых подрастали, и все чаще слышались в семье разговоры о том, что им пора учиться. В Рябове школы не было, и отец повез сначала старшего сына Николая, а через два года и второго — десятилетнего Виктора — за 85 верст в город Вятку. Была весна 1858 года; дни стояли свежие, солнечные. Ехали на своих лошадях, в телеге; в дороге останавливались отдохнуть, жгли костры, кормили лошадей, смотрели, как над рекой встает туман, как занимается заря.

В Вятке Виктор поселился вместе с братом на «вольной квартире», в маленькой комнатушке, и поступил в духовное училище. В роду Васнецовых все были священники, и отец решил, что и Виктор из духовного училища перейдет в семинарию, кончит ее и станет священником. В духовном училище Виктор пробыл два года, а в семинарии проучился семь лет. Учиться в семинарии было невыносимо скучно, скучнее, чем в духовном училище. Оживлялся Виктор только на уроках рисования. Рисование преподавал художник Николай Александрович Чернышев. В Вятке у него была своя иконописная мастерская, и он больше занимался мастерской, чем преподаванием. Учил он неинтересно, но сразу же обратил внимание на Виктора, пригласил его к себе, посмотрел его рисунки, повел в небольшой вятский музей, где собраны были самые разные «предметы по всем отраслям знания». В музее можно было посмотреть и старинную вятскую крашеную игрушку, и вышивку, и резьбу по дереву. А в маленькой угловой комнате музея было несколько фотографий с картин известных художников, несколько акварелей, кое-что из живописи маслом. В музее Виктор в первый раз увидел фотографии с картин Александра Иванова «Явление Христа народу» и Карла Брюллова «Гибель Помпеи». И хотя это были старые, выцветшие фотографии, но на Виктора произвели они незабываемое впечатление.

Все эти годы Виктор много читал, а попадали под руки почти всегда малоинтересные книги. Как-то узнал он, что в старших классах есть преподаватель, у которого дома очень много книг, и он охотно дает их ученикам для чтения. Виктору было уже лет пятнадцать, был он очень неловок, застенчив, но все-таки решился и пошел к Александру Александровичу Красовскому — так звали учителя. С тех пор он стал часто бывать у него, перечитал много книг, узнал и навсегда полюбил Пушкина, Лермонтова, Аксакова, Тургенева, Толстого... В старших классах Виктор учился уже у Красовского. «Его рассказы о Добролюбове и Чернышевском дышали такой глубокой любовью и уважением к этим личностям, что эту любовь и уважение он передал и нам, — вспоминал позднее один из товарищей Виктора. — Все статьи Добролюбова и Чернышевского в «Современнике» мы читали вместе с Александром Александровичем и, кроме того, прочитывали еще у себя в нумерах. Это чтение просветлило наши умы и наполнило наши сердца высоким восторгом». Но Красовский недолго учительствовал в Вятке. За слишком смелые и неугодные правительству речи он был арестован и сослан на каторгу.

Года за два до ареста Красовского Чернышев познакомил Виктора с польским художником Эльвиро Андриолли, или Михаилом Францевичем, как его называли. Андриолли был сослан в Вятку за участие в польском восстании. Виктору очень нравился живой, веселый, энергичный художник, нравилось, как легко и красиво он рисовал. Виктор с интересом слушал его рассказы о Петербурге, о художниках, с которыми ему приходилось встречаться, об Академии художеств, внимательно относился к его советам. «Надо рисовать сильно и смело, рисовать чернее и ярче, надо уметь видеть и понимать жизнь», — говорил он Виктору. И Виктор старался присматриваться к людям, к окружающей жизни: вот рисует он отставного солдата, слепого нищего с мальчиком, дедушку с внуком; пишет акварелью знакомого татарина, детей сирот; пробует писать маслом, и всем нравятся его картины «Жница» и «Молочница».

Конечно, он понимает, что не все у него получается так, как бы ему хотелось, что надо ему серьезно и много учиться, а в Вятке, в сущности, учиться не у кого. Андриолли не раз говорил ему, что он должен ехать в Петербург, что только там пройдет он настоящую школу. Да разве он и сам не мечтает об этом? И все-таки уехать он пока не может. Совсем недавно умерла мать; для всей семьи это было большим горем. Отец как-то сразу состарился, ослабел. Старшие братья учились в Вятке, дома оставались малыши, о которых заботились теперь тетки, и Виктор чувствовал, что уезжать нельзя, — он был нужен семье, нужен брату Аполлинарию, который учился в духовном училище. Аполлинарий был на восемь лет моложе Виктора, так же страстно, как Виктор, любил рисовать и был самым восторженным поклонником его рисунков.

Виктору было семнадцать лет. Окончив последний, «философский» класс семинарии, он все-таки решил ехать в Петербург в Академию художеств. Отец соглашался его отпустить, хотя денег, даже на дорогу, дать не мог. Тогда на помощь пришел Андриолли; он предложил устроить лотерею, разыграть две картины — «Жница» и «Молочница» — и на вырученные деньги ехать в Петербург. Лотерея прошла успешно: Виктор получил шестьдесят рублей — целое богатство. Начались приготовления к отъезду...

2

Поздним летом 1867 года Виктор уезжал в Петербург. Сборы, прощание с отцом, братьями — все это прошло как в тумане. На маленьком пароходе плывет он сначала по маленькой речке, потом пересаживается на большой волжский пароход. Вот и Нижний Новгород. Надо ехать на вокзал железной дороги. Виктор первый раз в жизни садится в поезд. Все вокруг грохочет, дребезжит, и от этого немного страшно. Раздается третий звонок, поезд трогается. Завтра — Москва. В Москве извозчик повез его с вокзала на вокзал. Еще сутки — и он в Петербурге.

День серый, моросит мелкий дождик. А в душе у Виктора — ликующая радость. Недалеко от вокзала он находит дешевую гостиницу, адрес которой кто-то дал ему в Вятке, снимает маленький грязноватый номер, оставляет вещи и прежде всего идет смотреть Эрмитаж — так решил он еще в Вятке. Сколько времени провел он в день своего приезда в Эрмитаже, он не мог сказать, но навсегда запомнилось ему чувство радостного возбуждения, которое охватило его, когда он ходил по великолепным залам Эрмитажа, впервые увидел подлинные произведения искусства.

День за днем бродил Виктор по городу. Летний сад, гранитная набережная Невы. Вот и Академия художеств... Долго не решался войти... Но войти все-таки пришлось.

И он пришел на экзамен, принес, как полагалось всем экзаменующимся, свои работы и выполнил рисунки на предложенные темы. О художниках, об Академии художеств Виктор думал так же восторженно, как Крамской, который десять лет назад вошел в тот же парадный подъезд академии, как Репин, когда он уезжал из родного города, как Суриков, который годом позже Виктора приехал в Петербург...

На Академию художеств Виктор смотрел как на храм, в который он еще недостоин входить; очень волновался на экзамене. И, когда возвращался в свой плохонький номер гостиницы, вдруг решил, что экзамена не выдержал. Через несколько дней, когда настал срок узнать о результате, он просто не пошел в академию. День проходил за днем. Деньги, привезенные из дому, подходили к концу, никакой работы не предвиделось, не было и знакомых, с которыми можно было бы поговорить, посоветоваться. Он был один в огромном, прекрасном, но чужом городе.

Однажды, когда без всякой цели, без всяких мыслей Виктор бродил по улицам Петербурга, его кто-то окликнул. Это был брат учителя Красовского, с которым он познакомился в Вятке. Красовский ни о чем не стал спрашивать Виктора — ему и без слов все было ясно. Через несколько дней он устроил Виктора на работу в картографическое заведение, где печатались географические карты, книги, журналы. Виктор с интересом принялся за работу. Первое время работа его заключалась в том, что он должен был переводить рисунки художников на деревянные доски — на «деревяшки», как их называли.

Очень скоро, приглядевшись к работе гравера, Виктор стал и сам работать штихелем. Его радовало, что штихель в его руках становится все послушнее, что все больше овладевает он мастерством.

А мысли о том, что необходимо учиться живописи, не покидали его. Пусть он не принят в академию, но пройдет год-другой, и он все-таки будет учиться там!

Новые знакомые посоветовали ему поступить пока в Рисовальную школу Общества поощрения художников. Обычно в школу поступали молодые люди, которые или провалились на экзамене, или готовились поступать в Академию художеств. В этой школе стал учиться и Виктор. Ему было девятнадцать лет.

Высокий, светло-русый, с вдумчивыми серо-голубыми глазами, в которых часто вспыхивали искорки смеха, с движениями неловкими, угловатыми и быстрыми, он все еще был по-детски застенчив, трудно сходился с людьми. А здесь, в школе, сразу почувствовал себя легко и просто. Занимались ученики три раза в неделю. По воскресеньям занятиями руководил художник Иван Николаевич Крамской. О Крамском Виктор уже много слышал, знал, что он учился в академии, был зачинщиком «бунта четырнадцати», слышал и об Артели свободных художников, которую организовал после бунта Крамской. Говорили, что по четвергам в артели собираются художники, писатели, музыканты, они вместе читают, спорят, рисуют.

С нетерпением ждал Виктор воскресенья: он был уверен, что увидит знаменитого художника с вдохновенным лицом, кудрями до плеч, в бархатной куртке, и был несколько разочарован, когда в класс вошел худощавый человек невысокого роста, с жидкой бородкой, в черном, наглухо застегнутом сюртуке. Но когда Крамской пошел по классу, заговорил и в классе воцарилась полная тишина, Виктору показалось, что только таким должен быть Крамской — необыкновенный, «прирожденный учитель», как его называли. Крамской никогда сам не поправлял рисунки учеников, а старался объяснить, в чем их ошибки, говорил просто, ясно, убежденно, был очень требователен, но всегда справедлив, доброжелателен. Васнецова он как-то сразу отметил: талантливый юноша, скромный, застенчивый; нравилось, как сосредоточенно работал он в классе, какие иногда приносил интересные домашние рисунки.

В Рисовальной школе Васнецов пробыл около года. В августе 1868 года он пришел в академию снова держать экзамен и узнал, что выдержал его год назад. Тогда же был зачислен учеником Академии художеств, но так как не оставил своего адреса, то некуда было сообщить ему об этом. Огорчился ли он? Нисколько. Первое, о чем он подумал, — пропал ли для него прошедший сод? Нет, конечно. Ведь он приобрел первые художественные навыки под руководством Крамского, бывал в Артели свободных художников, познакомился с Ильей Репиным, который уже третий год учился в академии, а по воскресеньям приходил в школу на занятия Крамского. Репин познакомил его со скульптором Марком Антокольским, с Константином Савицким и другими учениками Академии художеств.

Все они снимали комнаты в одной квартире, недалеко от академии. Часто после рабочего дня у них собирались товарищи — ученики академии, студенты университета. В большинстве это были молодые люди, приехавшие из провинции. Они были бедны, плохо одеты, часто голодали, но все одинаково страстно были влюблены в искусство, много читали, любили и знали русскую литературу. Не проходило вечера, чтобы кто-нибудь из гостей не приносил что-нибудь интересное: стихотворение, номер журнала «Современник», злободневную газетную статью. Обычно читали вслух, обсуждали прочитанное, спорили, рисовали, смотрели и разбирали альбомы с рисунками товарищей. Как-то Репин показал рисунок, который он сделал с Каракозова в день его казни, на Смоленской площади. Все были потрясены и рисунком и рассказом Репина, разошлись в тот вечер рано, без обычного шумного веселья.

В гостях у молодых художников часто бывал студент университета Савенков, большой любитель народных песен, былин, талантливый рассказчик и чтец. Он мог целый вечер без устали читать былины:

В славном городе, во Муроме,

Во селе было Карачарове,

Сиднем сидел Илья Муромец, крестьянский сын,

Сиднем сидел цело тридцать лет...

И дальше такая знакомая Васнецову с детства длинная-длинная былина, много раз говоренная старой стряпухой своими словами, но тем же вятским родным и навсегда близким сердцу говорком.

Однажды Крамской пригласил Васнецова в артель на «четверг». Васнецов обрадовался приглашению. Не без робости входил он в сопровождении Репина в квартиру артельщиков. Но сразу же, как и в Рисовальной школе, почувствовал себя здесь удивительно просто и хорошо. Репин ни с кем его не знакомил, да это и не полагалось, В огромной зале было человек сорок; стоял большой стол, заваленный бумагой, карандашами, кистями, красками. За столом сидели художники — кое-кого он раньше видел на выставках, в Эрмитаже, в Академии художеств... Вот Иван Иванович Шишкин, лесовик-богатырь, что-то громко, весело говорит, а рядом его ученик и друг — чудесный художник Федор Васильев. И такие оба разные и так изумительно оба рисуют! За их спиной толпа. Васнецов протиснулся вперед, а Репин присел за стол, кого-то посадил рядом, набрасывает портрет.

В соседней комнате заиграли на рояле, и послышалась песня. Васнецов подошел к двери, прислушался: песня, музыка всегда особенно его волновали.

А где же Крамской?.. Вот он в стороне, окружен гостями, что-то увлеченно говорит, его слушают, завязывается спор, и Васнецов не может удержаться, подходит и тоже слушает. А сколько еще здесь незнакомых учеников академии, которые, как говорил Репин, «все хорошо знали ход в артель»! Ведь в артели не только веселились, но и очень много работали, принимали заказы на картины, рисунки, устраивали выставки, и, говорят, прекрасные. Но Васнецов не видел еще ни одной выставки. Все это впереди!

Каждый раз после «четверга» в артели, где все казалось ему таким неожиданно-новым, Васнецов возвращался домой и долго не мог успокоиться — все как бы заново переживал, обдумывал, пытался понять. А потом наступал день, полный новых открытий. Надо было идти в Академию художеств, слушать лекции. Никогда раньше он не задумывался над вопросами истории искусства, никогда не изучал анатомию, которая заставляла его теперь по-иному смотреть на натуру. Он усердно записывал лекции, читал литературу, которую указывали профессора.

Два первых класса, класс античных гипсовых голов и фигурный класс, прошел он в один год. Терпеливо рисовал и тушевал гипсовые головы, глаза, уши, носы. За рисунки свои он часто получал первые номера. Получившие первые номера имели право при рисовании с моделей занимать места впереди, более удобные.

Когда же через год его перевели в следующий, натурный класс, то учиться стало много интереснее. С трепетом вошел он в аудиторию натурного класса, где перед натурщиком полукругом рассаживались ученики. Было очень тесно и душно. По рядам изредка проходил профессор в мундире, останавливался около кого-нибудь, смотрел, выправлял рисунок и медленно шествовал дальше.

Васнецов весь уходил в работу; иной раз казалось ему, что ничего у него не получается, что он очень слаб в рисунке, не умеет найти форму — выразить то, как он видит и чувствует натуру. И все-таки за рисунок и этюд масляными красками ему были присуждены две малые серебряные медали, а за эскиз «Пилат умывает руки» — большая серебряная медаль. Темой эскиза была евангельская легенда: Пилат умывает руки перед толпой, отдавая ей Христа на казнь.

Васнецов долго бился с эскизом, написал его по-своему, но пока писал, не раз думал о том, что делает не то, что надо. Правы были его новые друзья, которые восстали против «чистого» и «возвышенного» искусства и пишут картины из действительной жизни.

Васнецов картин еще не писал, но много рисовал, работал «для себя» — зарисовывал все, что останавливало его внимание, заставляло задумываться о людях, о жизни. Он любил наблюдать жизнь.

...Вот стоит мальчик-тряпичник с мешком за плечами и крючком в руке; ночной сторож в тулупе; монах-сборщик — ожиревший, хитрый, жадный; купец в прихожей у пристава — пришел поздравить начальство с праздником, и, понятно, не с пустыми руками: рядом на полу голова сахару и корзина с вином; другой купец со своим семейством в театре... А вот старый озябший человек; на первый взгляд он кажется немного смешным в своей потертой шинели и нескладном башлыке, но посмотришь подольше на рисунок и представишь себе совсем не смешную его жизнь. Был он чиновником, ходил в должность, что-то делал, а вот теперь в отставке, «заштатный», никому не нужный, одинокий старик... И еще замечательный рисунок, который Васнецов назвал «Зима»: темное небо, вьюга, может быть, это какая-то окраина города. Не видно ни домов, ни прохожих. Идет старуха. Одна. В руках у нее несколько поленьев. Ветер рвет ветхий салоп; лицо у нее напряженное, измученное. Идти тяжело. Дойдет ли? Донесет ли до дома свои поленья?..

Издатели журналов и газет, которые бывали в картографическом заведении, постепенно узнавали молодого талантливого и недорогого художника, стали заказывать ему рисунки для своих изданий. Как-то предложили сделать рисунки для сказки «Конек-горбунок». Работать над рисунками к этой сказке было радостно и в то же время немного грустно — вспоминалось детство в Рябове, вьюжные зимние вечера, сказки старой стряпухи. В другой раз надо было проиллюстрировать детскую книгу «Приключения козла Мемеки и его друзей». Васнецов внес в эту бездарную сказку в стихах столько смешного, свежего, что Стасов в одной из статей писал: «Иллюстрации Васнецова истинный шедевр... Все это картинно, живописно нарисовано, с большим комизмом и мастерством».

С таким же мастерством сделал Васнецов и рисунки для трех азбук: «Народной азбуки», «Солдатской» и несколько позднее для «Русской азбуки для детей». Всего в этих азбуках было около 150 рисунков: крестьянская жизнь, дети, картины родной природы, мир животных, герои русских былин и сказок... «Какая громада изумительная», — говорил Стасов. Большинство рисунков Васнецов сам готовил к печати — рисовал на доске, на «деревяшке», часто сам и резал рисунки.

Так наряду с академическим обучением шла у него своя жизнь, самостоятельная работа. И ее он делал не только для заработка, в котором постоянно нуждался. В своих натурных зарисовках, в иллюстрациях он всегда правдиво, с большим сочувствием к «униженным и оскорбленным» людям рассказывал о той жизни, которую знал в Вятке, наблюдал в Петербурге. Многочисленные рисунки первых лет петербургской жизни были для него большой школой художника — он учился острее видеть, увереннее рисовать, осмысленнее относиться к окружающей жизни.

В конце лета 1870 года из-за границы приехал Павел Петрович Чистяков. Он был пенсионером Академии художеств, жил в Италии и теперь вернулся домой и привез свои итальянские работы. Совет академии работы одобрил и присвоил ему звание академика живописи. До поездки в Италию Чистяков преподавал в Рисовальной школе. Его знали, считали талантливым педагогом, надеялись, что его пригласят профессором академии, но получил он это назначение только через два года, а пока, как это было и до его пенсионерства, многие молодые, начинающие художники и воспитанники академии приходили к нему на дом, приносили рисунки, эскизы будущих картин, советовались с ним. Как-то пришел и Васнецов. Чистяков долго, внимательно смотрел его рисунки и так дружески заговорил с ним, что Васнецову показалось, будто знает он его очень давно. Через некоторое время Васнецов пришел снова. Знакомство перешло в дружбу, крепкую, долгую.

Для Васнецова Чистяков был учителем-другом.

Начальство императорской Академии художеств не особенно жаловало Чистякова и не раз пыталось выжить независимого, смелого, справедливого преподавателя. А он боролся, он не мог бросить учеников, которых любил, на которых надеялся. — ведь среди них были такие талантливые юноши, как Репин, Васнецов, Суриков, Поленов и многие другие. Так же как Крамской и Стасов, он не мог не признавать академию школой высокого профессионального мастерства, но постоянно при этом говорил, что надо изучать природу, русскую действительность, глубже вникать в смысл изображаемых событий. «Без идеи, — говорил он, — нет высокого искусства, поэтому все — краски, свет и прочее должно быть подчинено смыслу... Цвет в картине должен помогать содержанию, а не блестеть глупо-хвастливо».

Когда говорил Чистяков, Васнецову казалось, что он угадывает его мысли, те самые мысли, которые беспорядочно теснились в голове и с которыми он не умел сам справиться. Уходил он от Чистякова всегда просветленный, радостный. «Много тепла и света внесли в мою жизнь разговоры с Павлом Петровичем Чистяковым», — вспоминал он много лет спустя.

3

Прошло почти три года, с тех пор как Васнецов приехал в Петербург, а ему казалось, что прошла целая вечность, что за эти три года он узнал и понял гораздо больше, чем за все прошлые годы своей жизни. В Вятке он, пожалуй, больше читал, но здесь, в Петербурге, каждая прочитанная книга, каждая статья в журнале «Современник», каждое новое стихотворение Некрасова раскрывались до конца в беседах и спорах. Имена Белинского, Добролюбова, Чернышевского, которые с таким благоговением произносил учитель Красовский, теперь стали ближе, роднее. Во всем том, что они писали, все яснее ощущал он теперь дыхание современности, учился лучше понимать, что происходило вокруг, правильнее относиться к вопросам искусства.

А как много дало ему общение с такими людьми, как Крамской, Стасов, Чистяков! Как расцветилась жизнь дружбой с Репиным, Поленовым! Оба друга одинаково бережно относились к нему. Было в нем что-то свое, нежное, что особенно трогало их. Казалось, где-то в глубине души хранил он драгоценное сокровище детских и юношеских лет, тайну вятских таежных лесов, сказки и песни своего родного Рябова.

В 1871 году Репин и Поленов кончали Академию художеств. Оба писали свои конкурсные работы — программы на обычную академическую тему: «Воскрешение дочери Иаира». Это была обязательная работа, и ее нельзя было не делать перед окончанием академии. Но наряду с ней Репин был увлечен первой своей большой картиной «Бурлаки на Волге». Летом ездил на Волгу, сделал много набросков, этюдов бурлаков и осенью начал писать картину. Поленов собирался в пенсионерскую командировку за границу — его ждала золотая медаль, и он был уверен в поездке.

А Васнецову до окончания академии было еще далеко. Он продолжал трудиться над своими «деревяшками», усердно выполнял академические задания, бывал у Чистякова и втайне мечтал о живописи. О том, что ему пора переходить к масляным краскам, не раз говорил Крамской, но Васнецов все медлил, не решался, и вероятнее всего, потому, что чувствовал себя не вполне здоровым. Сказались, конечно, и первые голодные годы, и непосильный труд ради заработка, и петербургский сырой туман. Не было в нем уже той бодрости, того страстного желания работать, учиться, наблюдать жизнь, открывая в ней каждый раз что-то новое. Друзья уговаривали его уехать, отдохнуть, полечиться.

Васнецов решился и весной 1871 года уехал из Петербурга домой, в Рябово. Но того дома, который так дорог был ему с детства, уже не было. Не было матери, вокруг которой шла вся жизнь; недавно умер отец; младшие братья жили с тетками. Особенно беспокоила его судьба брата Аполлинария, который кончил духовное училище в Вятке. Когда в год смерти отца Виктор ненадолго приезжал домой, его поразили и обрадовали рисунки брата — в них было свое, серьезное, хотя и очень еще детское. Тогда он просил Андриолли последить за занятиями брата и теперь, приехав в Вятку, удивился, какие Аполлинарий сделал успехи.

А Аполлинарий все лето не отходил от Виктора, много рисовал, смотрел, учился. «Я и художником-то стал потому, что с детства видел его рисунки и работы. Виктор зорко следил за правильной передачей натуры, следил за формой, техникой и выбором натуры, и все альбомы того (вятского) времени рисованы при его руководстве», — вспоминал он, когда стал уже большим художником и крупным ученым-археологом.

Постепенно здоровье Виктора восстанавливалось, он начал работать, рисовал и писал этюды с натуры, задумал писать картину маслом — об этом он мечтал еще в Петербурге. Правда, несколько лет назад он написал маслом две картины — «Жница» и «Молочница», которые разыграли в лотерее. Обе эти картины были первым опытом юноши, который нигде еще не учился, а теперь он воспитанник Академии художеств, учится в Петербурге и писать будет совсем по-иному.

Сюжет картины возник как-то сам собою. Это были детские воспоминания о тех нищих-певцах, которые в праздник обычно толпились у рябовской церкви, сидели на земле. В детстве эти нищие вызывали в нем какое-то щемящее, тоскливое чувство. В этот приезд всё в родных местах воспринимал он по-взрослому. Нищие-певцы уже не возбуждали в нем чувства жалости — он подолгу, внимательно смотрел на них, старался вникнуть в слова, в смысл их песни. А толпа вокруг!.. Хотелось дать ее так же просто и вместе с тем так же сложно, как он видел ее, как это бывает в жизни. Какие разные люди, как по-разному они стоят, смотрят, слушают! И как все это живописно! Ему думалось: он нашел настоящую тему для картины, родную, русскую.

Начались первые радостные и вместе мучительные «подступы» к картине. Он рисовал, думал, делал этюды. В первый раз писал он такую многофигурную картину, писал на воздухе. Писать ее было не так просто. Много пришлось ему потрудиться, прежде чем он «расставил по местам всех действующих лиц картины», как говорил он позднее. Он и думать забыл про поучения академических профессоров, про разговоры и споры с товарищами о том, как правильно строить картину, что такое композиция, нужно ли обязательно писать эскизы.

Работа над картиной подвигалась медленно, но упорство и трудоспособность у Васнецова были исключительные, и раз начатое дело он почти всегда доводил до конца. В Вятке, куда он иногда наезжал, чтобы повидать старых друзей, а главное, новую свою знакомую Сашу Рязанцеву, которая ему очень нравилась, все хвалили картину, но сам-то он уже начинал видеть ее недостатки. Она казалась ему несколько перегруженной, и, может быть, надо было сделать ее собраннее, строже. Картину эту он назвал «Нищие-певцы».

4

В то время как Виктор жил в Рябове и Вятке, в художественной жизни Петербурга происходили необычайные события: был утвержден устав нового Товарищества художественных передвижных выставок — «подвижных выставок», как их тогда называли. Среди художников только и было разговоров, что о новом товариществе, о первой выставке. которая должна была открыться в Петербурге в конце 1871 года. Васнецов уже тогда видел некоторые, еще не совсем законченные картины в мастерских Крамского, Максимова и других художников, но на выставке не был. В Вятку доходили вести о выставке, доходили и газетные статьи о ней. Один из приятелей прислал статью В.В. Стасова и Васнецову; после того как он прочел ее, казалось, что он побывал на выставке, видел и картину Ге — «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе», и «Майскую ночь» Крамского, и «Охотников на привале» Перова, и великолепный «Сосновый лес» Шишкина. Видел, как «прилетели грачи» на картине Саврасова, как прозрачен воздух, тянутся к солнцу тонкие березки, а за березками — домики, старая колокольня, потемневший снег полей...

Он читал и перечитывал эту статью Стасова, и сердце его наполнялось радостным торжеством: здесь, в Вятке, далеко от Петербурга, от друзей художников он все-таки чувствовал и себя «представителем земли русской от искусства». Он русский художник, и он боец — пусть еще малозаметный — той армии художников, которая наконец вступила в бой с «живыми мертвецами» Академии художеств. Каждый рядовой этой армии бросил в сторону «побрякушки и праздные забавы художеством». Каждый верит в силу и жизненность искусства, того подлинного искусства, которое всегда побеждает. И как хорошо пишет Стасов о том, что «художники начинают думать уже не только о покупателях, но и о народе; не только о рублях, но и о тех, кто прильнет сердцем к их созданиям и станет ими жить».

В сентябре 1872 года Васнецов вместе с братом Аполлинарием уехал в Петербург. Ехали на лошадях до Казани, по пути заехали к старшему брату Николаю, который учительствовал на заводе. С ним Васнецов давно не видался; проговорили всю ночь, вспоминали детство, Рябово, родных. Наутро поехали дальше.

В Петербург приехали в сырой, туманный день. И снова номер дешевой гостиницы, поиски комнаты по белым билетикам, расклеенным на окнах, маленькая комнатка с самоваром утром и вечером, снятая у хозяйки. Работу нашел Виктор быстро — опять взялся за свои «деревяшки», выполнял разные мелкие художественные заказы, и Аполлинарий старался ему помогать в этом. Много возился он с картиной «Нищие-певцы», которую не успел окончить в Рябове, а когда ее закончил, то поставил на выставку Общества поощрения художников. Прошла она как-то незаметно, но все же в одном из журналов появилась рецензия, в которой отмечали у художника «замечательную способность схватывать народные типы».

В Петербурге он попал в самую гущу событий. Отзвучали споры и разговоры о первой выставке, которую Перов и Мясоедов перевезли из Петербурга в Москву, затем в Киев, Харьков... Петербургские и московские художники готовились ко второй выставке: ее предполагалось открыть в конце декабря 1872 года. Все волновались, торопились кончать картины, настроение у всех было приподнятое, напряженное. «Молодость и сила свежей русской мысли царила везде, весело, бодро шла вперед и ломала без сожаления все, что находила устарелым, ненужным... Именно такова была талантливая плеяда русских художников шестидесятых годов...» Они «рвались к самостоятельной деятельности в искусстве и мечтали — о дерзкие! — о создании национальной русской школы живописи», — говорил Репин.

Виктор показывал брату Петербург, водил его в Эрмитаж, заходил вместе с ним в мастерские знакомых художников, и, конечно, прежде всего к Репину. Аполлинария потрясало все, что он видел в Петербурге «Заряд был довольно сильный для того, чтобы ошеломить такого юнца, как я... — вспоминал он позднее. — В Вятке, в духовном училище, я и не подозревал, что есть где-то какая-то жизнь искусства, охватывающая человека всецело и беззаветно».

Аполлинарию уже исполнилось шестнадцать лет. С детства он был жаден до всего: увлекался геологией, постоянно производил на рябовских обрывах какие-то раскопки, составлял коллекции окаменелостей; занимался с отцом астрономией; много читал, главным образом исторические сочинения; иногда целые ночи просиживал за писанием рассказов и повестей, но больше всего любил рисовать и после приезда брата Виктора окончательно решил стать художником.

В Академию художеств поступить он не мог, у него не было аттестата об окончании средней школы — он окончил только духовное училище. Пришлось спешно готовиться к экзаменам. Помогли знакомые студенты-вятичи: они занимались с ним математикой, географией и другими предметами, нужными для получения документа. Рисованию учил его Виктор. Учитель он был требовательный, боялся «распустить брата» — его огорчало немного, что Аполлинарий еще не устоялся, разбрасывается. А Аполлинарий говорил о нем позднее: «До конца жизни не забуду, чем он для меня, как художника, был и сколько он мне, как художнику, сделал. Это был учитель, друг, заботливый брат...»

А Виктор все последнее время думал о новой картине, но на вторую передвижную выставку поставить пока еще ничего не мог. К новой картине он готовился долго, серьезно, говорил о ней с Чистяковым, у которого часто бывал. Казалось бы, шла у них самая обыкновенная беседа об искусстве, и совершенно неожиданно для Васнецова беседа эта вдруг превращалась в увлекательнейший урок. Чистяков говорил остро, образно, пересыпая речь особенными, своими, «чистяковскими», словечками. Он как-то умел угадать, что нужно Васнецову для картины, ничего ему не диктовал, не навязывал, но скажет так, что Васнецов уйдет от него обогащенный, мечтая только о том, чтобы скорее приняться за картину.

Так же как в картине «Нищие-певцы», он хотел показать в новой работе какую-нибудь бытовую сцену, которая заставила бы зрителей задуматься об окружающей их действительности. Много было сделано за все эти годы карандашных зарисовок, которые могли бы стать сюжетом, темой будущей картины, но остановиться на чем-то одном было трудно. В первые голодные месяцы петербургской жизни, когда он бродил по городу, искал, где можно было бы дешево поесть и посидеть в тепле, не раз заходил он в захудалый трактир, в чайную. Подолгу смотрел, слушал разговоры разных посетителей; возможно, делал и зарисовки — с собой у него всегда были бумага и карандаш. И вот теперь решил он написать такую чайную.

...Дверь в чайную раскрыта. Направо от двери за столом сидит группа крестьян, по-видимому, это артель плотников, приехавшая в Петербург на заработки. Они отдыхают после работы. На столе два чайника, как тогда полагалось, один большой — с кипятком, другой маленький, цветастый — для чая. Чай пьют медленно, степенно. Парень помоложе других уже отпил чай, опрокинул чашку, прислушивается к тому, что читает артельный грамотей, у которого в руках газета. Налево от двери за столом сидит старик; он глубоко задумался, и у него такое измученное лицо, что можно сразу сказать — он прожил нелегкую жизнь. В дверях остановился мальчик — трактирный слуга; он смотрит на одинокого старика, которому, вероятно, несет чайник и блюдце с сахаром. А за спиной у мальчика новый посетитель, похожий на подвыпившего мастерового.

Чистяков иногда заходил посмотреть, как у Васнецова идет работа над картиной. Как-то заговорил с ним о колорите и сказал: «Колорит в композиции есть то, когда смотришь на одну фигуру и видишь, что она отвечает другим, т. е. когда все поет вместе». Васнецов умел понимать своего учителя с полуслова. Чистяков говорил именно о том, что мучило самого Васнецова, не давалось ему. Да, в картине «все должно петь вместе», а у него пестрота, картина в цвете не собрана. Правда, композицией картины он почти доволен, почти доволен и тем, как выражен у него сюжет, как проработана каждая фигура... Он снова и снова ищет, переделывает и добивается совершенства.

Чистяков с похвалой отозвался о работе Васнецова над картиной и писал об этом в своем письме к Павлу Михайловичу Третьякову.

А с академией у Васнецова отношения не ладились. Он все реже стал бывать в классах, все меньше времени отдавал академическим занятиям.

Наряду со своей основной работой «Чаепитие в трактире», он пишет картину «Рабочий с тачкой», делает рисунки к детским рассказам, иллюстрирует повесть Гоголя «Тарас Бульба», мечтает о новых больших произведениях.

21 января 1874 года открылась третья передвижная выставка. На этой выставке Васнецов в первый раз выступил со своей картиной «Чаепитие в трактире». Его радовало, что отныне и он член большой семьи художников-передвижников, что картина его висит в тех же залах, где и полотна Крамского, Перова, Саврасова, Мясоедова... С некоторой робостью ходил он по залам, не решаясь подойти к своей картине. Но она как будто бы производила хорошее впечатление, а через некоторое время в газетах появились одобрительные отзывы.

Крамскому «Чаепитие в трактире» понравилось, и он писал Репину в Париж: «Милейший Васнецов пишет очень хорошую картину, очень». А вскоре после выставки, в письме к тому же Репину, писал: «На кого обратить надежды? Разумеется, на молодое, свежее, начинающее». И среди молодежи особенно выделяет «ясное солнышко» — Виктора Михайловича Васнецова. «За него я готов поручиться, если вообще позволительна порука. В нем бьется особая струнка; жаль, что нежен очень характером, ухода и поливки требует».

А когда Крамской около этого же времени написал портрет Васнецова, то за «нежностью характера» увидел он и другие его черты: внутреннюю собранность, сосредоточенность, силу духа... «Человек — тверже камня, нежнее цветка» — невольно вспоминается восточная пословица, хотя и видим мы портрет молодого вятича, «русака с головы до ног», с внимательными серыми глазами, в которых горит огонек беспокойства.

Крамской, быть может, первый из русских художников — друзей Васнецова — понял все своеобразие его характера, чувствовал, что «бьется в нем особая струнка», что растет «чистокровный художник», как он говорил. Но и он и Чистяков считали, что в академии Васнецову больше делать нечего. Так думал и сам Васнецов, и в начале 1875 года он ушел из академии. Ему выдали свидетельство о том, что он состоял в числе учеников академии и показывал весьма хорошие успехи в живописи, награжден двумя малыми и одной большой серебряной медалями.

Братья Васнецовы все еще жили вместе. Аполлинарий, под руководством Виктора, много рисовал, занимался и летом 1875 года уехал в Вятку сдавать экзамены, чтобы получить свидетельство об окончании средней школы и поступить в Академию художеств.

В Вятке он сразу попал в общество своих младших братьев и их товарищей по сельскохозяйственному земскому институту. Это было время, когда в деревню, «в народ», шли люди из Петербурга, Москвы, из разных городов России, шли группами и в одиночку. Обучившись какому-нибудь ремеслу, они становились пропагандистами, — «пропагаторами», как их тогда называли. Среди них было много сельских учителей, врачей... Царское правительство преследовало это «хождение в народ»: повсюду шли аресты, много юношей и девушек сидело в тюрьмах. Было начато дело «о революционной пропаганде в империи», которое продолжалось около трех лет и закончилось «процессом 193-х».

Аполлинарий «круто повернул руль жизни», как писал позднее в автобиографии. Он решил не поступать в Академию художеств, сдал экзамен на сельского учителя и уехал учительствовать в деревню. В письме к брату он говорил: «Я, ты, все мы... должники... общества, но не всего. Я считаю себя должником тому, кто в осенний дождь, в ветер, пронизывающий до костей, в холод, когда застывает кровь в жилах, заносимый снегом в степях, везет свой хлеб другим, добытый потом и кровью; тому, кто живет в тесной лачуге с разъедающим глаза воздухом; тому, кто в страшный зной тупо работает в поле; тому, кто целое лето, почти не отдыхая, пашет, косит, боронит...» Виктор был в отчаянии, отговаривал брата, сердился. Он твердо верил в то, что настоящий путь Аполлинария — путь художника и что на этом пути он принесет гораздо больше пользы народу. Аполлинарий вспоминал много лет спустя, что тогда он «защищался с жаром увлекающегося юноши, очертя голову летевшего в пропасть».

Сам Виктор работал очень много, готовился к предстоящей выставке, которая открылась в марте 1876 года. На этой выставке зрители увидели две новые картины Васнецова: «С квартиры на квартиру» и «Книжная лавочка». Обе картины имели «успех решительный», как говорил Крамской. Особенно трогала всех картина «С квартиры на квартиру».

...Сумрачный петербургский зимний день. Серое небо. Нева замерзла, и по грязному снегу через Неву идут двое людей — старик и старушка. Идут медленно, согнувшись, лица у них грустные, покорные. В руках узлы с жалким тряпьем, кофейник. С ними старая собачонка — верный товарищ и в горе и в радости. Должно быть, не в первый раз вот так, среди зимы, перебираются они на новую квартиру подешевле.

Картина написана в серовато-коричневых тонах, и это цветовое решение, так хорошо передающее мысль картины, пожалуй, впервые с такой тонкой задушевностью удалось найти Васнецову. Одному из своих друзей Васнецов говорил: «Своей картиной я стремился не только людей показать, но и раскрыть страшные порядки, против которых постоянно бунтовало мое сердце».

5

Через несколько месяцев после выставки Васнецов решил ехать за границу. Уже давно мечтал он о поездке, и уже давно Репин звал его в Париж и писал ему: «Вот тебе мой совет, чтобы не забыть: копи теперь деньгу, сколько можешь, к маю месяцу и в мае приезжай сюда... Приезжай прямо к нам... выводим тебя везде по Парижу, пока тебе не надоест, а как надоест — с богом домой. Таким образом, ты всё заморское узнаешь сразу и пойдешь смелей и сильней в 10 раз и не будешь неопределенно предаваться тоске по неизвестному. Нечего и говорить о пользе, которую приносит подобное путешествие: на все открывает глаза. А главное, ты обрадуешься, что ты русский человек во многом...»

К маю 1876 года Васнецову удалось наконец скопить немного денег и вырваться из Петербурга. Он решил ехать в Париж, где жили в это время пенсионеры Академии художеств — Репин, Поленов и другие знакомые художники. Все они радостно встретили Васнецова — будто и в самом деле глянуло на них родное «ясное солнышко», как с легкой руки Крамского часто теперь называли Виктора Васнецова. Разговорам и расспросам не было конца.

Васнецов целые дни проводил в музеях, картинных галереях, изучал картины старых мастеров, много раз был на ежегодной большой выставке в Салоне. В этом великолепном Салоне, где было выставлено несколько тысяч картин, его больше всего поразило, как писал он Крамскому, то, что «среди массы холстов, громадных и часто смешных... нет почти ничего из обыкновенной французской жизни». А Васнецов, когда ехал в Париж, хотел прежде всего узнать обыкновенную жизнь обыкновенных людей. Он поселился в Медоне, небольшой деревушке под Парижем, в семье крестьянина. Хозяева были простые добрые люди, жилось у них спокойно, и никто не мешал ему работать, наблюдать жизнь, которая его больше всего интересовала. Страницы альбомов постепенно заполнялись рисунками, акварелями — здесь был и медонский лес, и крестьянские дети, и пастух, и французский рабочий в соломенной шляпе...

Однажды в праздничный день в деревню приехал бродячий цирк. К вечеру перед балаганом собрались люди. На подмостках клоун Пьеро в белом балахоне объявлял зрителям о начале представления; рядом били в барабаны, гремела труба. А за клоуном стояла смирная цирковая лошадка, на которой сидела маленькая обезьянка. На фоне темного неба, освещенный колеблющимся светом масляных ламп, этот бродячий цирк был так живописен, что Васнецов загорелся. Он решил писать большую картину и показать цирк вот таким, как он видел его вечером перед представлением. Таких больших картин он не писал еще ни разу — тем более увлекла его эта мысль. Но картина, которую он называл то «Акробаты», то «Балаганы в окрестностях Парижа», не совсем удалась ему. Смотришь ее, и сначала она очень нравится. Нравится то изящество, с которым она написана, свежие и какие-то неожиданные для Васнецова краски, большая легкость и широта манеры письма. Но чем больше ее разглядываешь, тем яснее видишь, что нет в ней самого главного — той васнецовской душевности, которой пронизаны все его прежние рисунки, акварели, картины. Франция не могла вдохновить его, хотя и многому научила. Он обогатил свою технику, стал писать «смелее и сильнее», а самое главное, «радовался тому, что он русский человек», — в этом Репин был прав.

Прожив в Париже около года, Васнецов почувствовал, что больше оставаться вдали от России не может, и особенно после того, как Репин и Поленов, не дожидаясь окончания срока пенсионерства, уехали домой. Васнецову, для того чтобы уехать, нужны были деньги, а денег у него всегда было в обрез. Выручил Крамской и таким образом, как говорил Васнецов, спас его от «лишнего пребывания в Париже».

В Петербурге было тревожно. Около месяца назад началась русско-турецкая война. Все передовые русские люди сочувствовали страданиям братских славянских народов, находившихся под гнетом Турции. Они понимали, что царское правительство не подготовлено к войне. Добровольцами на фронт пошли многие писатели, врачи, общественные деятели, художники. Тяжело больной Некрасов не мог не отозваться на происходящие события. Почти накануне смерти он написал стихотворение «Осень». И как бы в ответ на эти стихи художник Васнецов создал картину «Военная телеграмма».

...Раннее утро. Моросит мелкий осенний дождик. На стене дома — фронтовая сводка, перед которой собрались люди. Тут и старый отставной военный, и какой-то подмастерье в картузе, и несколько крестьян, пришедших в город на заработки или в надежде узнать что-нибудь о своих близких на фронте. Лица у всех серьезные, настороженные: у каждого в сердце тревога, каждому война несет горе.

Казалось бы, Васнецов нашел свое истинное призвание и твердо пошел по пути художника бытовых сцен, по тому пути, которым шли многие передвижники, передовые, демократически настроенные художники-жанристы. Но Васнецов все последние годы и своей работой, и собою был недоволен. «С каждым днем я убеждаюсь в своей ненужности в настоящем виде», — писал он как-то Крамскому и, как говорил Репин, «предавался тоске по неизвестному». Была ли это только тоска по неизвестному?

Васнецов был в смятении. Он перебирал наброски, рисунки, акварели, сделанные за все годы. Какое их множество! Здесь и зарисовки разных людей, и сценки из жизни, иллюстрации к азбукам, детским книгам, и мысли о будущих картинах... А вот сказки, былины — жар-птица, конек-горбунок, Микула Селянинович, первые наброски богатырей и совсем недавно сделанный акварельный рисунок «Витязь на распутье»... Он сам, пожалуй, как и его витязь, стоит на распутье. Неясные, но постоянные мечты о новых картинах на новые, совсем иные, чем раньше, темы одолевают его. Петербург надоел, казался холодным, неприютным. Репин и Поленов, которые уже около года жили в Москве, звали его, писали, что только в Москве может творить настоящий художник. Васнецова и самого тянуло в Москву. Он писал: «Я чувствовал всем существом, что только Москва, ее народ, ее история, ее Кремль смогут оживить, воскресить мою обессиленную петербургским равнодушием и холодом фантазию! Только Москва, этот исконный центр всего родного, с детства такого близкого и понятного, сможет правильно насытить мое истосковавшееся по всему русскому, по всей народной поэзии творчество, направить меня по настоящему, русскому художнику свойственному пути и направлению».

Васнецов решил переехать в Москву. Он был уже женат на Саше Рязанцевой, которая окончила медицинские курсы; ее выпуск был первым выпуском женщин-врачей в России.

В Москву Васнецовы приехали ранней весной 1878 года и поселились на Остоженке, в тихом Ушаковском переулке. «Когда я приехал в Москву, — говорил Васнецов, — то почувствовал, что приехал домой и больше ехать уже некуда — Кремль, Василий Блаженный1 заставляли чуть не плакать, до такой степени все это веяло на душу родным, незабвенным». Взволнованный, ходил он по Москве, по узким, кривым переулочкам, по высоким мостам; смотрел на старые стены и башни Кремля. Радостно встретил он первую московскую весну с золотыми закатами, с зеленеющими березками и липами на широких бульварах.

Осенью 1878 года приехал Аполлинарий и поселился у брата. Он порвал с народничеством, бросил учительство и решил посвятить свою жизнь искусству. Виктор Михайлович был обрадован этим решением. Он снова мог помогать брату в занятиях, облегчить ему первые трудные шаги на новом пути.

Аполлинарий, так же как Виктор Михайлович, приехав в Москву, был восхищен памятниками старины, Кремлем и весь погрузился в изучение прошлого. Неутомимо бродил по окрестностям, которые чем-то напоминали ему вятские и рябовские, писал пейзажи. Постепенно он сошелся со всеми друзьями брата и с волнением следил за их работами. Суриков в это время начал картину «Утро стрелецкой казни» и собирал для нее материал; Репин работал над картиной из той же эпохи — «Царевна Софья»; Поленов писал этюды соборов и теремов Московского Кремля, а когда шестая передвижная выставка переехала в Москву, дал на выставку свой замечательный «Московский дворик». Васнецов на этой выставке был представлен картинами: «Акробаты», «Военная телеграмма», «Победа» и акварельным рисунком «Витязь на распутье».

Картину «Военная телеграмма» купил Павел Михайлович Третьяков для своей галереи, Васнецов встречал Третьякова еще в Петербурге, где Павел Михайлович смотрел его жанровые картины, а теперь в Москве познакомился с ним ближе. О первом знакомстве с Васнецовым очень хорошо рассказывает дочь Третьякова в своих воспоминаниях об отце: «...Летом несколько знакомых художников приехали к нам на дачу в Кунцево. Говорили, что собирался и Васнецов, но его не было. Решили дольше не ждать и идти гулять. Шли по дорожке растянутой группой, дети впереди. Недалеко от дома навстречу нам размашисто летела тонкая фигура, которая, несмотря на темный костюм, казалась светлой от светлого лица и волос. Это и был Васнецов. Он спешил, искал нас, по ошибке попав на соседнюю дачу. Из радостных возгласов шедших за нами его товарищей сразу стала ясна атмосфера симпатии, которая окружала Васнецова. Это его появление запомнилось навсегда».

С тех пор и до самой смерти Третьякова Васнецов был желанным гостем в его семье. В Третьяковскую галерею он всегда входил с особым трепетом и волнением, а впоследствии говорил, что по-настоящему понял и разглядел многие произведения русской живописи только после того, как стал постоянным посетителем галереи, а потом и семьи Третьяковых.

Жена Третьякова страстно любила музыку, прекрасно играла на фортепьяно, часто устраивала музыкальные вечера, которые особенно привлекали Васнецова. Обычно он садился в углу у печки, между двумя столиками, и «упивался звуками, наполнявшими комнату». Слушая музыку, черпал он в ней силы и вдохновение для нового, своего пути в искусстве.

6

В маленькой комнате Васнецова, занимая всю стену, стояла начатая картина, которая владела теперь всеми его помыслами. Это была картина, навеянная поэтическим сказанием русского народа «Слово о полку Игореве», о походе князя Игоря Святославича на половцев.

«Глазами души» он уже видел это далекое прошлое, ощущал свою связь с ним. Но этого было мало. Надо было еще изучить это прошлое. Запоем стал он читать исторические сочинения, собирал материал, делал множество подготовительных рисунков, этюдов. А главное, снова и снова перечитывал «Слово», каждый раз открывая в нем новую высокую правду, новое поэтическое очарование. Больше всего волновали и вдохновляли его строки, в которых говорилось о гибели Игорева полка:

От зари до вечера, день целый,
С вечера до света реют стрелы,
Гремлют остры сабли о шеломы,
С треском копья ломятся булатны...
...Третий день уж бьются;
Третий день к полудню уж подходит;
Тут и стяги Игоревы пали!
...Уж у храбрых русичей не стало
Тут вина кровавого для пира,
Напоили сватов, да и сами
Полегли за отческую землю.

И пусть реют стрелы, ломаются копья, идет страшная битва.

Не о ней расскажет Васнецов в своей картине; он расскажет о том, как храбрые русичи умеют умирать, защищая свою родную землю, и назовет картину «После побоища Игоря Святославича с половцами».

...Кончилась битва; медленно встает из-за туч луна. Тихо. На поле лежат тела убитых русских витязей, лежат половцы. Вот, широко разметав руки, спит вечным сном русский богатырь. Рядом с ним прекрасный светловолосый юноша, сраженный стрелой, — он кажется спящим. Не успели еще завянуть цветы — голубые колокольчики, ромашки, а над полем уже вьются орлы-стервятники, почуяв добычу. Глубокая печаль разлита по всей Русской земле.

Казалось бы, русские проиграли битву и картина должна быть мрачной, унылой по цвету. Но Васнецов думал иначе. Его картина будет торжественно-печальным гимном русским воинам, погибшим за родину. Она должна «звучать, как музыка, петь, как былина, и волновать, как родная песня». Вместо серовато-коричневых тонов, которые были так характерны для большинства картин Васнецова, эта его картина мерцала чуть приглушенными желтыми, голубыми, красными, серо-коричневыми тонами и казалась почти праздничной.

Когда полотно «После побоища Игоря Святославича с половцами» появилось в 1880 году на восьмой передвижной выставке, оно вызвало самые разноречивые толки. Один за другим в газетах стали появляться отрицательные отзывы, и даже не все передвижники поняли, какое это удивительное произведение; не все увидели нового Васнецова.

Васнецов был удручен, растерян. В это трудное для него время друзья-художники Крамской, Репин, Чистяков и многие другие поддержали его. Репин писал: «Для меня это необыкновенно замечательная, новая и глубоко поэтическая вещь, таких еще не бывало в русской школе». Чистяков был в восторге от картины. «Вы, благороднейший Виктор Михайлович, поэт-художник, — писал он. — Таким далеким, таким грандиозным и по-своему самобытным русским духом пахнуло на меня, что просто загрустил: я, допетровский чудак, позавидовал Вам... Весь день бродил по городу, и потянулись вереницей картины знакомые, и увидел я Русь родную мою, и тихо прошли один за другим и реки широкие, и поля бесконечные, и села... Спасибо, душевное Вам спасибо от русского человека...»

Васнецова письмо глубоко тронуло: «Есть, Павел Петрович, в Вашем письме такие местечки, что хоть и стыдно — я плакал... Вы меня так воодушевили, возвысили, укрепили, что и хандра отлетела и хоть снова в битву, не страшно и зверье всякое, особенно газетное. Меня, как нарочно, нынче более ругают, чем когда-либо, — я почти не читал доброго слова о своей картине... Одно вот меня мучает: слабо мое уменье, чувствую иногда себя самым крупным невеждой и неучем. Конечно, отчаиваться не стану, знаю, что если смотреть постоянно за собой, то хоть воробьиным шагом, да можно двигаться».

Но шел Васнецов вперед не воробьиными, а гигантскими шагами, и не следовало ему отчаиваться. Все шире становился круг его почитателей, все лучше начинали понимать Васнецова, художника-поэта, беззаветно влюбленного в родную страну, «певца далекого эпоса нашей истории, нашего народа», по выражению художника Нестерова. Сам Нестеров не сразу разглядел нового Васнецова и о том, как открылись у него глаза, рассказывал так: «Как-то я бродил по Третьяковской галерее. У васнецовского «Игорева побоища» стояла группа посетителей. Среди них я заметил известного тогда артиста Малого театра Макшеева; он горячо, с увлечением пояснял окружающим поэтическую прелесть картины. Я невольно стал вслушиваться в восторженное повествование артиста, и не знаю, как случилось, но у меня как завеса с глаз спала. Я прозрел, увидел в создании Васнецова то, что так долго было скрыто от меня. Увидел и горячо полюбил нового Васнецова — Васнецова большого поэта, певца далекого эпоса нашей истории, нашего народа, родины нашей».

7

Однажды зимой Репин познакомил Васнецова с Саввой Ивановичем Мамонтовым. Крупный промышленник, человек исключительно одаренный, он был неплохим скульптором, музыкантом, страстно любил театр. В его доме, так же как у Третьяковых, собирались художники, актеры, музыканты, часто ставились домашние спектакли, устраивались литературные чтения. «В первый же вечер я, человек в те времена очень необщительный и застенчивый, стоял уже на домашней сцене в живой картине «Видение Маргариты Фаусту» в виде Мефистофеля... И ведь никто меня не принуждал к этому, а просто фигура моя показалась подходящей... и готово!» — вспоминал позднее Васнецов. Так началось знакомство, а затем и дружба со всей семьей Мамонтовых.

Жилось в эти годы Васнецовым очень трудно: семья росла, картины оплачивались плохо, денег постоянно не хватало. Не раз случалось закладывать единственную ценную вещь — серебряные часы — или брать взаймы у приятелей, хотя они и сами часто сидели без денег. Но к этим житейским невзгодам Васнецов и его жена умели относиться стойко.

Жить стало полегче, когда Павел Михайлович Третьяков купил для своей галереи картину «После Игорева побоища», а Мамонтов заказал несколько новых картин. Он заканчивал тогда строительство Донецкой железной дороги — первого железнодорожного пути к Донецкому бассейну — и мечтал украсить правление московского вокзала картинами хороших художников. «Надо приучить глаз народа к красивому на вокзалах, в храмах, на улицах», — говорил он.

Украсить правление московского вокзала картинами? Какими? Задача Васнецову предстояла трудная. С самого начала ему ясно было одно: каждая картина должна рассказать зрителям о большой любви русского народа к родине, о смелых его дерзаниях, мечтах и надеждах.

Вот пробуждается к жизни богатый Донецкий край, и Васнецову представляются картины далекого прошлого этого края: широкие донские степи, кочевники, которые несколько веков назад нападали на русские земли, грабили их, брали в плен людей. И вот битва... Несутся кони. Огромный вороной конь встает на дыбы перед маленькой, степной лошадкой врага. Сейчас враг бросит копье и нанесет смертельный удар, но русский воин отразит удар. А по полю уже с обеих сторон скачут на выручку воины... Это «Битва славян с кочевниками». Все в ней движение, вихрь, вся она красочная, яркая, стремительная.

Вторая картина расскажет сказку, которую не раз слышал Васнецов в детстве. Это сказка о том, как три брата искали невесту. Старший искал — не нашел, средний искал — не нашел, а младший, которого звали Иванушка-дурачок, нашел заветный камень, отодвинул его и попал в подземное царство, где жили три царевны — Золота, Драгоценных камней и царевна Меди. Так появилась картина-сказка «Три царевны подземного царства». Стоят три царевны у темной скалы. Старшие — в богатых нарядах, усыпанных драгоценными камнями; младшая — в черном платье, и на голове, в черных ее волосах, горит уголек в знак того, что неисчерпаемы недра Донецкого края. Васнецов здесь допустил некоторую вольность и царевну Меди превратил в царевну Уголь. По сказке, младшая царевна выходит замуж за Ивана-дурака.

Героем следующей картины Васнецова — «Ковер-самолет» — будет этот Иванушка-дурачок — прекрасный царевич. Над ним всегда смеются старшие братья. А он, когда приходит беда, преодолевает все препятствия, и его умное, доброе сердце побеждает зло, как солнце побеждает тьму. Ему удается разбудить спящую красавицу, рассмешить царевну Несмеяну, добыть жар-птицу, которая приносит людям счастье.

...Высоко в небе летит ковер-самолет и крепко держит Иван-царевич жар-птицу в золотой клетке. Как огромная птица, распластал ковер-самолет свои крылья. В страхе улетают от неведомой птицы ночные совы...

Когда Васнецов писал эту картину, вспоминался ему тот первый русский человек, барский холоп, который на сделанных им самим крыльях еще во времена Ивана Грозного пытался с высокой башни взлететь в небо. И пусть он погиб, пусть люди осмеяли его тогда за дерзкую попытку, но никогда не исчезнут гордые мечты о полетах в небо, и всегда волшебный ковер-самолет будет вдохновлять людей на подвиги.

Четвертой картиной, написанной по заказу Мамонтова, была картина «Витязь на распутье». О такой картине Васнецов думал давно, еще в Петербурге, когда слушал, как студент Савенков читал одну из былин об Илье Муромце. От того времени сохранились карандашные наброски, позднее были сделаны рисунок пером и акварель на ту же тему. А теперь написана большая картина.

,..У придорожного камня на белом могучем коне остановился богатырь — витязь в богатых доспехах, в шлеме, с копьем в руке. Вдаль уходит бескрайная степь с разбросанными по ней валунами. Догорает вечерняя заря; на горизонте светлеет красноватая полоса, и последний слабый луч солнца чуть золотит шлем витязя. Поле, на котором когда-то бились воины, поросло ковыль-травой, белеют кости погибших людей, животных, а над полем черные вороны. Витязь читает надпись на камне:

«Как прямо ехати —
Живу не бывати:
Нет пути ни прохожему,
Ни проезжему, ни пролетному».

Дальше строки скрыты под травой и мхом. Но витязь знает, о чем они говорят:

«Направу ехати — женатому быти,
Налеву — богатым быти».

Какой же путь изберет витязь? Васнецов уверен — зрители сами «дочитают» картину. Славный русский витязь не ищет легких путей; он выберет трудный, но прямой путь. Все другие пути ему заказаны. Вот сейчас отряхнет он ненужные мысли, подымет повод, пришпорит коня, и понесет его конь на битвы за русскую землю, за правду...

Над картинами для Донецкой железной дороги Васнецов работал около трех лет. Новые темы подсказали и новые цветовые решения. Так же как в картине «После побоища», на смену пасмурной живописи большинства первых картин пришли красота и богатство красок. К сожалению, ни одна из этих картин не попала на московский вокзал. Нашлись такие «знатоки и любители искусств», которые забраковали их. Они просто не поняли нового Васнецова — удивительного художника, который к этому времени твердо стоял на новом пути. Когда Стасов спрашивал его, как случилось, что он отошел от бытовой живописи, то Васнецов говорил: «Я всегда только Русью и жил. Как я стал из жанриста историком, несколько на фантастический лад, на это точно ответить не умею. Знаю только, что в период самого яркого увлечения жанром в академические времена в Петербурге меня не покидали неясные исторические и сказочные грезы».

Васнецов подружился с семьей Мамонтовых, все чаше бывал у них и каждый раз, подымаясь по большой лестнице, чувствовал какое-то особое приподнятое настроение. Очень полюбились ему литературные чтения, которые происходили в большом кабинете Саввы Ивановича.

На столе, покрытом красным сукном, в сверкающих позолотой канделябрах горели свечи, гости рассаживались вокруг стола и по очереди читали стихи, рассказы, повести. Иногда отдельные вечера посвящались Лермонтову, Пушкину, Некрасову, Жуковскому, Никитину, Кольцову. Особенно увлекались Некрасовым. Часто читали пьесы Островского, Пушкина, Гоголя, А.К. Толстого, Шиллера; при этом роли распределялись между участниками чтений, и получался своего рода спектакль, только без костюмов и декораций.

Савва Иванович Мамонтов, его семья, дети, все многочисленные племянники и племянницы — все жили искусством, сценой, музыкой. «Савва Иванович обладал особым талантом возбуждать творчество других, в нем была как бы электрическая струя, зажигающая энергию окружающих», — говорил Васнецов. Он был неистощим на выдумки; то все во главе с хозяином отправлялись на этюды и потом устраивали выставку в столовой большого дома; то бурно обсуждали постройки, которые затевались на усадьбе; то все — и домашние и гости — вовлекались в постановку какого-нибудь спектакля, и Васнецов неизменно в нем участвовал.

Однажды пришлось ему изображать англичанина, осматривающего Третьяковскую галерею. Ему приделали рыжие баки, и он, не зная ни одного слова по-английски, произносил английские звуки так изумительно, что все пришли в неописуемый восторг.

В Абрамцеве любили совершать далекие экскурсии по деревням, где с увлечением рассматривали старую русскую архитектуру, делали зарисовки какой-нибудь крестьянской избы с замысловатым коньком на крыше, с узорными наличниками на окнах. Почти после каждого такого похода приносили с собою множество интересных вещей, которые покупали у крестьян: расшитые полотенца, деревянные ларцы, солонки, покрытые тонкой резьбой.

Однажды Репин и Поленов увидели в соседней деревне резной карниз, украшавший крестьянскую избу. Им удалось купить эту доску, с таким мастерством разукрашенную народным умельцем. Когда они принесли ее домой, все были в восторге.

Как-то само собою возникло решение устроить в Абрамцеве музей образцов народного творчества. Постепенно музей разрастался, а художники, жившие в Абрамцеве, в свободные часы стали сами расписывать разную утварь и деревянную мебель в древнерусском стиле. Так, Васнецов изобразил на дверках кухонного стола ворону и сороку. Репин украсил резьбой несколько ларцов...

Это увлечение обитателей Абрамцева привело к тому, что при абрамцевской школе была создана мастерская резьбы по дереву. Васнецов, конечно, принимал самое горячее участие в организации мастерской. Руководили мастерской жена Мамонтова и сестра Поленова, художница Елена Дмитриевна Поленова. Для занятий с учениками были приглашены кустари-резчики, а Виктор Михайлович выписал для работы в мастерской брата Аркадия — превосходного столяра. «Цель наша, — писала в одном из писем Елена Дмитриевна Поленова, — подхватить... народное творчество и дать ему возможность развернуться. Мы ищем главным образом вдохновения и образцов, ходя по избам и приглядываясь к тому, что составляет предметы их обихода... Это искусство положительно еще не умерло в народе».

Работали все художники очень много. Репин писал этюды для картины «Запорожцы», думал о картине «Не ждали». Аполлинарий Васнецов без устали писал пейзажи Ахтырки, Абрамцева. В нем уже чувствовался мастер точного, тонкого, поэтического пейзажа. «Учился я на природе и у природы, а помогали мне в этом, вечная им за это благодарность, и сверстники Виктора во главе с ним, и мои сверстники», — вспоминал позднее Аполлинарий Васнецов.

А Виктор Васнецов? Он буквально был одержим искусством, весь отдавался творчеству. Почти одновременно работал над картинами мамонтовского заказа, мечтал о «Богатырях», увлекся замыслом картины «Аленушка». «Не помню точно, когда впервые зародилась у меня «Аленушка». Как будто она давно жила в моей голове, но реально я увидел ее в Ахтырке, когда встретил одну простоволосую девушку, поразившую мое воображение. Сколько тоски, одиночества и чисто русской печали было в ее глазах, что я прямо ахнул», — рассказывал он позднее.

Подолгу бродил Васнецов по окрестностям Ахтырки, писал этюды — реку Ворю, белые стройные березки, молодые осинки, берег тихого пруда, который он потом назвал «Аленушкин пруд», — все искал такой пейзаж, который помог бы зрителю понять его Аленушку — девочку из сказки.

К осени он увез в Москву много набросков, эскизы, этюды для «Аленушки». А весной на девятой передвижной выставке показал картины «Битва русских с кочевниками», «Три царевны подземного царства», «Аленушку».

...Сидит девочка, с таким ласковым русским именем — Аленушка, на камне у глубокого омута. Печально склонила она голову, тонкими руками обхватила колени, задумалась, может быть, о своей горькой доле или о братце Иванушке. И вокруг все печально. День осенний, серенький. Лес темный; желтеют тонкие осинки, неподвижно стоит камыш, по омуту рассыпаны золотые листья.

Все в этой картине так просто, что кажется, художник написал ее в один присест. Но стоит только просмотреть предварительные наброски, этюды к ней, и мы поймем, как много, как вдумчиво работал Васнецов, пока первый его этюд «Аленушка» не превратился в лирическую картину. И если вам придется побывать в Третьяковской галерее, непременно зайдите в васнецовский зал, где вы увидите первые этюды к «Аленушке» и картину «Аленушка».

8

В зимний день 1881 года после целого дня работы над картиной «Аленушка» Васнецов поднимался по широкой лестнице мамонтовского дома. Он торопился. В этот вечер назначено было читать по ролям пьесу Александра Николаевича Островского «Снегурочка», которую Савва Иванович давно мечтал поставить на домашней сцене.

Роль Деда-Мороза досталось читать Васнецову, боярина Бермяты — Репину, а Мамонтов читал роль царя Берендея. Когда в последнем действии прозвучали заключительные слова веселой песенки Леля:

Красное солнце наше!

Нет тебя в мире краше, —

все долго молчали, очарованные этой весенней, светлой и в то же время грустной пьесой-сказкой с ее русскими песнями, хороводами, плясками. Потом заговорили все сразу, решили ставить поскорей — к Новому году.

Времени до спектакля оставалось мало. Надо было спешно разучивать роли, шить костюмы, готовить реквизит. Всем нашлась работа. Васнецову поручено было писать декорации, сделать рисунки костюмов.

Сначала он даже оробел — никогда в жизни не был он художником театра. А тут еще и выступать в роли Деда-Мороза! «С непривычки было трудновато... — рассказывал Виктор Михайлович. — Савва Иванович весело подбадривает, энергия растет. Собственными руками написал я четыре декорации — Пролог, Берендеев посад, Берендееву палату и Ярили-ну долину... До часу или до двух ночи, бывало, пишешь широкой малярной кистью по холсту, разостланному на полу, и сам не знаешь, что выйдет. Поднимешь холст, а Савва Иванович уже тут, взглянет ясным соколиным оком, скажет бодро, одушевленно: «А хорошо!» Посмотришь — и впрямь как будто хорошо. И как это удавалось — не поймешь».

А какие великолепные костюмы сделал Васнецов для Снегурочки, Леля, царя Берендея и для всех действующих лиц пьесы! Когда его спрашивали, откуда взял он такие чудесные краски, он отвечал так: «...От народных гуляний в Вятке, в Москве, на Девичьем поле, от переливчатой игры жемчугов, бисера, цветных каменьев на кокошниках, телогрейках, шубках и прочем женском одеянии, которое видел и у себя на родине и которыми еще была переполнена Москва восьмидесятых годов!»

Наступил вечер спектакля. Тихо раздвинулся занавес, и зрители сразу попали в сказочную страну берендеев. Лунная зимняя ночь; чуть мерцают звезды; темный лес, березки, сосны, домики-теремки с заснеженными крышами и самый настоящий Леший на сухом пне:

Конец зиме пропели петухи,
Весна-Красна спускается на землю.
Полночный час настал, сторожку
Леший Отсторожил, — ныряй в дупло и спи!

И дальше, в следующих действиях, зрители видят и Берендееву слободу с огромным желтым подсолнухом около избы Бобыля, и палаты царя Берендея, расписанные дивными цветами и птицами со звездами, луной и солнцем — со всей «красотой поднебесной», и Ярилину долину, где шумят, веселятся беззаботные берендеи и берендейки.

Репин играл боярина Бермяту, Мамонтов — царя Берендея, а Васнецов — Деда-Мороза. В белой рубахе, кое-где прошитой серебром, в рукавицах, с пышной копной белых волос, с большой белой бородой, со своим вятским говорком на «о», он создал, как вспоминал позднее сын Мамонтова, «незабываемый образ хозяина русской зимы». А сам Виктор Михайлович, по всегдашней своей скромности, говорил так: «Никогда ни на какой сцене я не игрывал, — декорации и костюмы еще куда бы ни шло. Отнекиваться не полагалось. Да как-то и стыдно было. Ну, и играл 1-го января 1882 г. Деда-Мороза, и играл не один раз. После Мороза-то, с тех пор, конечно, на сцену ни ногой. Потом, помню, намарал я по этому поводу четыре строки:

Да, я писал стихи,
То стихи были, не проза!
Ах грехи, мои грехи —
Деда я играл Мороза!..»

Через несколько лет, уже не на домашней сцене, а в настоящем театре, организованном Саввой Ивановичем Мамонтовым, снова была поставлена «Снегурочка». На этот раз это была опера Николая Андреевича Римского-Корсакова, либретто которой написал сам композитор по пьесе Островского. А Васнецов, пересмотрев все свои старые эскизы декораций и костюмов, многое сделал еще заново. «Нельзя, мне кажется, представить себе что-нибудь более совершенное, художественное и талантливое для иллюстрирования этой чудной оперы», — писал Стасов, когда увидел эти васнецовские эскизы.

Спектакль имел огромный успех. На первом представлении оперы был художник В.И. Суриков. Он «был вне себя от восторга. Когда вышли бобыль и бобылиха и с ними толпа берендеев с широкой масленицей, с настоящей старинной козой, когда заплясал бабец в белом мужицком армяке, его широкая русская натура не выдержала, и он разразился неистовыми аплодисментами, подхваченными всем театром».

Но вернемся к той зиме, в которую Васнецов окончил «Аленушку», сделал эскизы декораций и костюмов для «Снегурочки». Как всегда, трудился он тогда над несколькими картинами одновременно и наряду с «Аленушкой» и «Снегурочкой» писал картину «Богатыри», задуманную очень давно. Тогда он сделал первый карандашный набросок будущей картины, а как-то, уже в Париже, размечтавшись о России, написал небольшой эскиз красками. Эскиз увидел художник Поленов, и он очень ему понравился. Васнецов тотчас же предложил подарить ему эскиз. Поленов минутку подумал и сказал:

— Нет, дай мне слово, что эскиз будет наброском к большой картине, которую ты должен непременно написать. А когда напишешь, подаришь мне этот эскиз.

Лето после постановки «Снегурочки» Васнецовы проводили в Абрамцеве, а Репины собирались в Петербург и пока поселились недалеко от Абрамцева. Картина «Богатыри» не помещалась в маленьком доме, где жили Васнецовы, и сарай рядом с домом был спешно переделан в большую мастерскую с верхним светом. «Богатыри» на все лето удобно устроились в мастерской. Один из сыновей Мамонтова спустя много лет рассказывал: «Помню, как по утрам к Яшкиному дому поочередно водили то рабочего тяжелого жеребца, то верховую лошадь отца, Лиса, с которых Васнецов писал коней для своих «Богатырей». Помню, как мы завидовали моему брату Андрею, на которого походил лицом Алеша Попович в этой картине».

А в Абрамцеве в разгаре было «абрамцевское лето». Часто наезжали знакомые художники и снова каждое утро ходили на этюды, снова совершали походы по деревням, и абрамцевский музей пополнялся новыми находками. Васнецов работал очень усердно, и в большом доме видели его редко, главным образом вечером. Вечерами, как обычно, много читали вслух, спорили, рисовали.

Однажды Васнецов сделал рисунок избушки на курьих ножках с резным коньком на крыше и летучей мышью, распростершей крылья над входом. Рисунок так всем понравился, что вскоре построили по этому рисунку настоящую «Избушку на курьих ножках», которая и до сих пор стоит в амбрамцевском парке. Вокруг нее шумят седые ели, и кажется — вот сейчас из окна выглянет злая баба-яга.

Наступила осень. Надо было переезжать в Москву, устраивать «Богатырей» в тесной московской квартире, думать о том, как и чем жить. У Васнецовых было уже трое детей, и все труднее было сводить концы с концами, но Александра Владимировна никогда не жаловалась; она была доброй, терпеливой женой, понимала, какой большой художник Виктор Михайлович, берегла его.

Васнецов писал «Богатырей», думал о сказках, собирался делать иллюстрации к «Песне о купце Калашникове» Лермонтова, которую очень любил... Планов было великое множество, и работы хватило бы на десятки лет.

И вот тут совершенно неожиданно предложили Виктору Михайловичу новую работу — оформить Круглый зал Исторического музея в Москве, отведенный древностям каменного века. Исторический музей только что отстроился, и теперь отделывались его залы. Круглый зал должен был открыть выставку и увести посетителей музея в глубь столетий, показать жизнь первобытных людей. В первую минуту Васнецов даже растерялся — тема показалась ему чужой, далекой, но в то же время и очень заманчивой. Он долго стоял в Круглом зале, говорил с сотрудниками музея, осматривал какие-то кости, глиняные черепки, осколки, стрелы, уже размещенные по витринам, и уехал домой, так и не дав окончательного согласия. А по дороге домой вдруг «увидел» свою будущую картину и, как спустя несколько лет говорил одному из друзей, «вчерне освоил ее композицию». Дома на первом попавшемся клочке бумаги торопливо набросал ее и решил принять предложение.

На время были отодвинуты в сторону «Богатыри» — их место занял «Каменный век». Много месяцев ушло на подготовку к картине. Васнецов делал наброски, эскизы, не раз менял первоначальную композицию, без жалости отбрасывая лишнее, вписывая новое. Внимательно изучал он сочинения по вопросам первобытной культуры, беседовал с учеными — историками и археологами, сотрудниками музея, — с братом Аполлинарием, который с детства интересовался археологией. «Я, кажется, всем надоел в музее, требуя от них как можно больше предметов и образцов, которые позволили бы мне хоть немного пощупать и увидеть тогдашний уклад жизни», — рассказывал он.

Постепенно далекое-далекое прошлое становилось для него ясным, ощутимым — он видел его, казалось, жил в этом прошлом сам. «Я теперь так погружен в свой «Каменный век», что немудрено и забыть современный мир...» — писал Васнецов. Летом в Абрамцеве он целые дни просиживал в своей мастерской и разве только к вечеру услышит, что играют в городки, прибежит, смахнет одну за другой все фигуры — играл он в городки очень хорошо — и снова в мастерскую.

Когда в карандаше прорисованы были четыре картины, которые должны были составить фриз длиной в двадцать пять метров, Васнецов стал писать их в натуральную величину маслом на холстах.

На первом холсте — вход в пещеру. У входа племя первобытных людей; одни отдыхают, другие работают. Женщины выделывают шкуры зверей, около них дети. Огромный мужчина несет убитого на охоте медведя, другой стреляет из лука, кто-то сверлит отверстие в камне. В стороне на солнце греется древний старик.

На втором холсте в центре во весь свой гигантский рост стоит вождь племени с копьем и вскинутой на плечи кувалдой. Вокруг разные люди: они обжигают горшки, долбят лодку, добывают огонь, делают наконечники для стрел... Подальше девушка, вытащив огромную рыбу, пляшет от радости.

Третий холст — охота на мамонта. Мамонта загнали в яму. Мужчины, женщины, дети — все участвуют в охоте, добивают зверя копьями, стрелами, бросают в него камни. Последний, четвертый холст — пиршество. Доисторические люди поедают мамонта после удачной охоты.

Новая тема, над которой работал Васнецов, поставила перед ним и новые живописные задачи, которые он разрешил прекрасно. Ему удалось выдержать колорит картин в суровых, приглушенных тонах, найти новые и смелые сочетания красок — коричнево-красных, черных, серо-синих, зеленоватых.

К началу осени заказ Исторического музея в основном был закончен. В холодной мастерской плохо сохли краски, и пришлось картины переправить в большой дом. Виктор Михайлович с братом Аполлинарием перенесли на себе огромные полотнища, наколоченные на длинные палки. Когда краски просохли, холсты, свернутые в трубки, перевезли в Исторический музей, где рабочие наклеили все картины на стены Круглого зала. Места стыков Васнецову пришлось заделывать, пришлось и кое-что прописать заново, учитывая новые условия освещения: в Круглом зале было темнее, чем в абрамцевской мастерской. Картины так хорошо удалось наклеить, что они совершенно слились со стеной и создавалось впечатление, будто они написаны на стене.

Но Васнецов все чем-то был недоволен, день за днем делал все новые поправки, и прошло еще несколько месяцев, прежде чем в левом углу последней картины — фриза появилась подпись: «Виктор Васнецов. 1885 год 10 апреля» — дата окончания фриза.

Чувство какой-то опустошенности охватило художника, когда убрали леса, ушли рабочие и он остался наедине со своей картиной. Все было позади — и ежедневный тяжкий труд, и часы истинного вдохновения, и радость неожиданных открытий, и горькое сознание недостаточности своих сил... И вот он свободен. Снова возвращается к своим «Богатырям», снова полон творческих замыслов, но так, по словам друзей, «отравил его «Каменный век», что он спал и видел роспись больших стен».

9

Лето, как обычно, Васнецов проводил с семьей в Абрамцеве, часто видался с братом Аполлинарием, с которым все больше и больше связывала его общая страсть к искусству. «...В вопросах искусства, — говорил Аполлинарий Михайлович, — в понимании задач и обязанности художника перед народом у нас не было никаких расхождений». Аполлинарий Михайлович к этому времени уже начинал выставлять свои чудесные пейзажи на передвижных выставках, и Третьяков приобретал их для галереи.

«Богатыри» из Москвы переехали на старое свое место — в абрамцевскую мастерскую, и Васнецов с увлечением над ними работал. Однажды в Абрамцево приехал профессор Адриан Викторович Прахов. Он жил в Киеве, руководил внутренней художественной отделкой только что отстроенного большого Владимирского собора и прибыл специально для того, чтобы пригласить Васнецова принять участие в росписи собора. Васнецова он знал давно, любил его как художника, а после «Каменного века» уверовал в его дар художника-монументалиста.

— Меня сейчас занимают совсем другие темы — русские былины и народные сказки, — сказал Васнецов и наотрез отказался от заказа.

Но когда Прахов уехал, Васнецов пожалел о своем отказе и на следующий день телеграфировал ему, что заказ принимает.

В самом конце лета 1885 года Васнецов был уже в Киеве, а вскоре в Москве состоялось торжественное открытие археологического2 зала — Круглого зала Исторического музея. На открытии присутствовали ученые, художники, были Владимир Васильевич Стасов и Павел Михайлович Третьяков. Всех привела в восторг великолепная «стенная роспись» Васнецова; все сожалели, что его нет на открытии. «Поразительная, потрясающая картина!..» — с бесконечным количеством восклицательных знаков говорил Стасов, буквально захлебываясь от восхищения. А Третьяков в тот же день писал Васнецову в Киев: «Я хотел... поскорее обрадовать Вас, что «Каменный век» на месте... на всех «товарищей» (т. е. передвижников) произвел огромное хорошее впечатление, кажется, все без исключения были в восторге».

А в Киеве Васнецов уже начинал работу, размеры которой и не снились ему. Уезжая из Москвы, он рассчитывал пробыть в Киеве около трех лет, а задержался почти на десять лет. За эти годы он расписал в соборе четыре тысячи квадратных аршин, сделал пятнадцать огромных композиций, тридцать больших отдельных фигур и множество великолепных орнаментов. Правда, у него было несколько помощников, но основную работу выполнял он сам.

Работа по росписи собора была трудная, требующая большого напряжения и вместе с тем увлекательная, но как ни увлечен был этой росписью Васнецов, не мог он не тосковать по Москве, по московским друзьям, по московской музыке. «Музыку часто слышите? — спрашивал он в письме художника И.С. Остроухова. — А я редко, очень, очень; она мне страшно необходима: музыкой можно лечиться!» Но больше всего, конечно, тосковал он по своим «Богатырям» и не устоял — выписал «Богатырей» в Киев. И вот «Богатыри», которые вообще много путешествовали и по московским квартирам, и по железным дорогам, теперь стали переезжать с квартиры на квартиру в Киеве. В каждой квартире им отводилась самая большая и светлая комната, а дети Васнецова много лет спустя вспоминали, как, играя, любили прятаться за «Богатырями». Почти каждый день перед уходом в собор Виктор Михайлович хоть недолго сидел перед своими «Богатырями» то с кистями и палитрой, а то и просто так смотрел на них, задумавшись.

В той же комнате стояла и другая картина, начатая еще в Москве, — «Иван-царевич на Сером Волке». Ее Виктор Михайлович торопился кончить к семнадцатой передвижной выставке. «Я только что отправил на выставку своего «Ивана-царевича на Сером Волке», — писал он Третьякову, — заставил-таки себя выделить из соборной работы хоть малость времени... Конечно, хотелось бы, чтобы картина нравилась, а достиг ли этого — увидите сами».

Когда картина появилась на выставке, зрители подолгу стояли перед ней. Казалось, они слышали, как глухо шумит дремучий лес, нежно шелестят бледно-розовые цветы дикой яблоньки, шуршат листья под ногами волка — вот он, сильный добрый волк-великан, запыхался, спасает от погони Ивана-царевича с Еленой Прекрасной. А на ветке сидят и смотрят на него любопытные птицы.

«Сейчас вернулся с передвижной выставки и хочу под первым впечатлением высказать тебе то, что чувствую, — писал Васнецову Савва Иванович Мамонтов. — Твой «Иван-царевич на волке» привел меня в восторг, я все кругом забыл, я ушел в этот лес, я надышался этого воздуха, нанюхался этих цветов. Все это мое родное, хорошее! Я просто ожил! Таково неотразимое действие истинного и искреннего творчества».

Картину купил П.М. Третьяков, и висит она с тех пор в Третьяковской галерее, в васнецовском зале, почти напротив «Аленушки». Васнецов, узнав об этом, очень обрадовался. «Душевно Вам благодарен за радость, доставленную мне приобретением моего «Волка» в Вашу галерею. Нечего говорить, как мы ценим помещение своих картин к Вам», — писал он Третьякову.

Работы по росписи собора подходили к концу. Васнецову не терпелось скорее вернуться домой, в Москву. «Мы, можно сказать, уже на ходу, все у нас занято приготовлениями к отъезду... 15 июня или около думаем быть в Абрамцеве. Хотелось бы нам прямо с курьерского попасть на поезд в Абрамцево», — писал Васнецов Мамонтовым. А в конце июня 1891 года он с семьей уже поселился в Яшкином доме, в своем любимом Абрамцеве под Москвой. Начиналась новая пора жизни.

«У меня, Павел Михайлович, есть давняя мечта: устроить себе мастерскую в Москве... Вы сами знаете, как художнику необходима мастерская», — так писал Виктор Михайлович Третьякову. Но денег на постройку мастерской раньше никогда не было, и только теперь, после возвращения из Киева, когда Третьяков купил для галереи почти все эскизы по росписи собора, он решил осуществить свою давнюю мечту. Долго присматривал место для дома, хотелось в тишину, подальше от главных улиц. Наконец место найдено — небольшой участок с ветхим домиком, тенистым садом в одном из тихих переулков, почти на окраине тогдашней Москвы. Старый дом пришлось снести, и скоро на его место стал новый, построенный по рисункам и проекту Виктора Михайловича. Сам Васнецов помогал его строить и радовался «каждому венцу растущих стен, каждой половице пола, каждому поставленному окну и двери».

Дом был выстроен особенный, не похожий на все другие дома переулка. Сложенный из бревен, с высокой двухскатной крышей, украшенной бревенчатой башенкой-теремком, он, казалось, пришел сюда из старых русских былин и сказок. И внутри дома все было необыкновенно: рубленые бревенчатые стены, огромные печи с красивыми цветными изразцами поверху, простые скамьи, широкие дубовые столы и вокруг тяжелые, крепкие стулья — только бы богатырям сидеть на таких стульях, за такими столами.

Из самой большой комнаты, залы, наверх вела узенькая винтовая лесенка прямо в мастерскую — огромную, высокую, всю залитую светом, а рядом с мастерской — светелка, своя комната. Такой мастерской в то время, пожалуй, ни у кого из художников Москвы не было.

Летом 1894 года Васнецовы переехали в еще не совсем отстроенный дом. Виктор Михайлович всегда говорил, что это был один из самых счастливых дней его жизни. Постепенно налаживалась жизнь и внизу и наверху — в мастерской. Приехали «Богатыри» и заняли почти всю правую стену мастерской. Теперь они были у себя дома и не надо было им больше скитаться по чужим квартирам. «Работалось мне в новой мастерской как-то внутренне свободно, — говорил Васнецов. — Мне никто не мешал, попью чаю, поем, поднимусь к себе, запрусь и делаю, что хочу! Иногда даже пел во время работы. Главное, уж очень хорошо было смотреть на моих «Богатырей» — подойду, отойду, посмотрю сбоку, а за окном Москва, как подумаю — сердце забьется радостно!»

На стене мастерской, у самой двери, Виктор Михайлович нарисовал углем головку девочки: к губам у нее приложен палец, а под рисунком подпись: «Молчание». «Искусство рождается в молчании, оно требует долгой, одинокой и трудной работы», — говорил Васнецов.

В таком светлом состоянии в счастливой тишине своей мастерской он тогда же написал чудесную картину — «Снегурочка». Вот она, милая, легкая Снегурочка — дитя Мороза и Весны, — выходит из темного леса одна, к людям, в солнечную страну берендеев.

Боярышня! живая ли? живая.
В тулупчике, в сапожках, в рукавичках.

Рядом со «Снегурочкой» на мольберте стояло еще несколько начатых картин, и среди них «Гусляры», «Царь Иван Грозный».

Над «Богатырями» Васнецов не переставал работать. Друзьям казалось, что картина совсем закончена, что пора ее дать на передвижную выставку, — Васнецов уже давно ничего не выставлял. Перед открытием двадцать пятой передвижной юбилейной выставки художник Иван Иванович Шишкин писал ему: «Я горжусь Вами, как кровный русский, великим художником, и радуюсь за Вас искренне, как товарищ по искусству... Виктор Михайлович! Двиньте-ка на нее Ваших «Богатырей», ведь они у Вас, сколько я помню, почти кончены».

Но «Богатырей» на выставку Васнецов не дал. Ему все еще казалось, что картина не вполне досказана, где-то надо исправить, где-то чуть-чуть тронуть кистью. Он послал другую картину — «Царь Иван Грозный».

В апреле 1898 года работа над картиной «Богатыри» была закончена. Картину купил Третьяков и перевез в свою галерею. Расставаться с картиной было особенно трудно и грустно — ведь с нею художник прожил почти двадцать пять лет, она была любимым его детищем, к ней «всегда влеклось сердце и тянулась рука!» — как он говорил. И он знал еще, что эта картина была его «творческим долгом, обязательством перед родным народом», и вот теперь он этот долг ему отдавал.

...Крепкой богатырской заставой стоят три богатыря — Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович. Посередине на вороном коне — «атаман большой Илья Муромец, крестьянский сын». Конь у него огромный, выгнул шею колесом, сверкает раскаленным глазом. С таким конем не пропадешь: «С горы на гору он перескакивает, с холмы на холму перемахивает». Тяжело повернулся Илья в седле, ногу вынул из стремени, руку в узорной рукавице приставил к глазам, а на руке «палица булатная сорока пудов». Зорко, сурово смотрит он вдаль, приглядывается, нет ли где врага. По правую его руку на белом мохнатом копе — богатырь Добрыня Никитич, вынимает из ножен свой длинный, острый меч-кладенец, а щит у него горит, переливается жемчугами, самоцветами. Налево от Ильи — на золотистом коне — самый младший богатырь, Алеша Попович. Смотрит он лукаво красивыми, ясными глазами, вынул из цветного колчана стрелу, приладил к звонкой тетиве тугого лука, а у седла висят гусли-самогуды.

Одеты богатыри в богатые, красивые одежды, закованы в брони крепкие, на голове у них шлемы. День осенний, серый — небо низкое, по небу ходят облака; примята трава под ногами коней, нежно зеленеют елочки. Широко раскинулась перед богатырями вольная русская степь, а за ними леса дремучие, холмы и горы, города и села — вся родная страна. Русь.

Не скакать врагам по нашей земле,
Не топтать их коням землю русскую,
Не затмить им солнце наше красное...

Когда Лев Николаевич Толстой увидел картину «Богатыри», он сказал Васнецову навсегда запомнившиеся, дорогие ему слова: «Я особенно никогда не задумывался, какими в жизни были наши богатыри, но, увидав Ваши картины, подумал, что именно такими были защитники и поборники родной земли и никакими другими, в представлении народа, быть не могли». А В.В. Стасов в одной из своих статей писал, что ни одна картина Васнецова «не была так закончена, так выработана, как эта. Ни одна тоже так не была написана красками, как нынешняя. Тут он положил все свое знание и все свое умение... Я считаю, что в истории русской живописи «Богатыри» Васнецова занимают одно из самых первейших мест». И он желал Васнецову «еще далее и далее идти непоколебимо, бодро и храбро со своими русскими, настоящими русскими картинами».

С тех пор прошло много лет. Со всех концов Советского Союза, со всех сторон земли приезжают в Москву люди и, осматривая древнюю нашу столицу, непременно побывают в Третьяковской галерее. В васнецовском зале они прежде всего подойдут к картине «Богатыри», и картина эта понятна всем, потому что «язык этой картины-баллады прост, величав и могуч; его прочтет каждый русский с гордостью, каждый иностранец с опаской, если он враг, с чувством спокойной веры в такую мощь — если он друг» — так очень хорошо сказал советский художник Василий Николаевич Яковлев.

10

В конце 1898 года, в год, когда картина «Богатыри» заняла свое место в галерее, умер Павел Михайлович Третьяков. Смерть его была большим горем для русских художников — из жизни ушел добрый, заботливый друг, замечательный человек, беззаветно преданный русскому искусству. Вместе со всеми тяжело переживал это горе Васнецов. Последние годы он реже бывал в семье Третьяковых — тяжело болела Вера Николаевна Третьякова, повыходили замуж и разъехались в разные стороны дочери и прекратились музыкальные вечера, которые он так любил.

Распался и кружок Мамонтовых. В Абрамцеве и в московском доме все реже собирались друзья, не было прежнего молодого, шумного веселья, не было ни спектаклей, ни литературных чтений, ни горячих споров. И Васнецов очень жалел об этом. Но благодарность за прошлое навсегда осталась в его душе. «Я никогда не забывал и, конечно, никогда. не забуду, что мне, и как художнику и как человеку, дали семьи Третьяковых и Мамонтовых», — постоянно говорил он.

Новые люди входили в жизнь Васнецова: Л.Н. Толстой, А.П. Чехов, А.М. Горький, Ф.И. Шаляпин... Ближе сошелся он с художниками М.В. Нестеровым, В.И. Суриковым... Репина уже давно не было в Москве, и только в редкие свои приезды навещал он Васнецова. Почти не жил в Москве и Поленов, которому Виктор Михайлович не забыл подарить обещанный эскиз «Богатырей».

Брат Аполлинарий Михайлович был известным художником, крупным ученым-историком, археологом. Чем старше он становился, тем сильнее увлекала его история Москвы XVI—XVII веков. Он, казалось, видел это прошлое: московские улицы, площади, Кремль, мосты через Москву-реку, заставы у деревянного города — всю жизнь старой, навсегда ушедшей и всегда нежно любимой им Москвы. Из глубины седых веков он переносил эту жизнь на свои поэтические и достоверные рисунки, картины. «Какой он молодец! Какое воображение!» — говорил о нем Репин. А когда Виктор Михайлович увидел декорации к опере «Хованщина», которые сделал брат, он пришел в восторг и написал С.И. Мамонтову: «Аполлинарий отличился, верно, точно, а главное, до мелочей пронизано духом времени! Недаром он в нашей семье числится ученым. Ни к чему не придерешься! Документы, и притом найденные душой и сердцем художника!»

Чувство прошлого, любовь к русскому, национальному, ко всему прекрасному, что создано русским народом, были общими для братьев Васнецовых и все больше сближали их. Аполлинарий Михайлович часто бывал у Васнецовых, по-прежнему дорожил советами брата. А жизнь в доме-тереме шла своим чередом. Внизу хозяйничала Александра Владимировна, как всегда, спокойная, заботливая. Дети подрастали, и часто теперь в большом зале и столовой собиралась молодежь, устраивались спектакли. Виктор Михайлович, по старой памяти, вместе с братом Аполлинарием писал декорации, помогал актерам, гримировал их. «До чего эти Васнецовы беспокойный народ — всюду свой нос суют!» — говорил он шутя.

По воспоминаниям друзей, несмотря на то что шел ему шестой десяток, был он подвижен и строен, ходил легко, быстро, и создавалось впечатление, будто он не идет, а летит. Когда-то, в первые годы знакомства, В.Н. Третьякова писала о нем: «Нежный, благородный блондин, глубокая натура, много работавший над собой человек, с поэтической нежной душой». И до сих пор сохранил он все эти качества и обладал каким-то особым даром облагораживать все, к чему прикасался.

Уже давно он знаменитый художник. О нем пишут книги, ему посвящают статьи в журналах и знают его не только в России, но и за границей. Но слава мало его трогала, он как будто бы и не замечал ее. А если кто-нибудь принимался чрезмерно хвалить его. иногда говорил: «Хорошо-то. оно хорошо, но и Кукольник думал о себе, что он Пушкин, да ошибся, так Кукольником и остался. Это помнить надо», — а в глазах при этом загорались искорки смеха.

Как всегда, наряду со своей основной работой Васнецов был занят заказами по росписи, увлекался, как говорил сам. «разными архитектурными затеями» — проектом русского павильона для всемирной выставки в Париже, составлял планы переустройства кремлевских зданий, разработал проект нового фасада Третьяковской галереи, и по его проекту фасад был переделан и сохранился до сих пор.

В эти же годы писал он портреты сына, дочери, брата Аркадия. Но главное, о чем он думал, что волновало его, была начатая новая большая картина. О ней мечтал он давно, может быть, когда писал еще картину «После побоища Игоря Святославича с половцами» или читал и перечитывал «Слово о полку Игореве». Картину эту он назвал «Баян».

О Баян, о вещий песнотворец.

Соловей времен давно минувших

Вот он, «вещий песнотворец» Баян, сидит на высоком могильном кургане, среди полевых трав и цветов, перебирает гусли, слагает и поет песни. Вокруг княжеская дружина и сам князь с маленьким своим княжичем, а по небу клубятся и плывут облака. Декоративная, широко написанная картина эта вызвала много самых противоречивых толков. Говорили и о том, что она вычурна. Но в этой как будто бы такой простой и в то же время сложной картине сказалось присущее Васнецову чувство меры, удивительное умение не преступить грань, за которой начинается безвкусица, манерность.

Когда Горький увидел картину «Баян», он писал Чехову: «Все больше я люблю и уважаю этого огромного поэта. Его «Баян» — грандиозная вещь. А сколько у него еще живых, красивых, мощных сюжетов для картин. Желаю ему бессмертия!»

Картина «Баян» еще долго стояла у Васнецова в мастерской, и он любил в сумерках, после трудового дня, посидеть перед ней, уносясь мыслями в далекое прошлое, как бы прислушиваясь к песне Баяна.

Иногда навещали его друзья, часто заходил Горький. «Если бы Вы знали, — писал Васнецов, — какие беседы мы вели с Алексеем Максимовичем — голова могла бы закружиться! Сколько он мне хороших слов наговорил! С каким восторгом отнесся к моему начинанию написать «Поэму семи сказок», которая должна была включить семь сюжетов: «Спящую царевну», «Бабу-ягу», «Царевну-лягушку», «Царевну Несмеяну». «Кощея бессмертного», «Сивку-бурку» и новый вариант «Ковра-самолета».

Это все были сказки его детства, которые жили с ним многие годы Он начинал их писать в разное время, а последние годы жизни и до самой смерти работал над ними неустанно, любовно. Он «рассказывал» эти сказки одну за другой, и мастерская его постепенно превращалась в чудесный мир русской сказки.

И вот теперь, много лет спустя после смерти художника, мы входим в его дом, который стал называться «Дом-музей Виктора Михайловича Васнецова». Мы проходим по комнатам, где каждая вещь связана с ним, «могучим богатырем русской живописи», поднимаемся по крутой лесенке в его мастерскую и тихо идем от картины к картине, от сказки к сказке. Перед нами открывается сверкающий всеми цветами, всеми оттенками таинственный, волшебный мир. Чудеса подстерегают нас на каждом шагу. Мы в лесу... Вот схватила баба-яга Ивашку, и «пошел по лесу страшный шум: деревья трещат, сухие листья хрустят, летит в ступе баба-яга, пестом погоняет, помелом след заметает...» А дальше — заколдованный лес, спят деревья, травы, птицы, во дворце давно-давно спит царевна, спят сенные девушки, скоморохи, спит стража; спит на ступеньках девочка-семилеточка, бурый медведь, лиса с зайцем... Где-то в тридевятом царстве, в тридесятом государстве живет в подземном дворце страшный Кощей Бессмертный... В высоком терему сидит печальная Несмеяна-царевна, и никто не может ее рассмешить... Пляшет в царских палатах веселая и умная Царевна-лягушка: «махнула левой рукой — сделалось озеро, махнула правой, и поплыли по воде белые лебеди...» А по поднебесью на ковре-самолете летит Иван-царевич со своей Еленой Прекрасной. Светит ясный месяц, дует веселый, вольный ветер, далеко внизу леса, поля, моря и реки — родная земля. Родина, которой художник Виктор Васнецов отдал всю свою жизнь, все свое прекрасное искусство.

Примечания

1. Василий Блаженный — выдающийся памятник древнерусской архитектуры. Собор, построенный по приказу Ивана Грозного в память взятия Казани. В настоящее время музей.

2. Археология — наука, изучающая быт и культуру древних народов по сохранившимся вещественным памятникам. Археолог — специалист по археологии.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
 

В. М. Васнецов Иван Царевич на сером волке, 1889

В. М. Васнецов Ковер-самолет, 1880

В. М. Васнецов Снегурочка, 1899

В. М. Васнецов Гамаюн, 1897

В. М. Васнецов Царевна-несмеяна, 1914-1916
© 2017 «Товарищество передвижных художественных выставок»