Валентин Александрович Серов Иван Иванович Шишкин Исаак Ильич Левитан Виктор Михайлович Васнецов Илья Ефимович Репин Алексей Кондратьевич Саврасов Василий Дмитриевич Поленов Василий Иванович Суриков Архип Иванович Куинджи Иван Николаевич Крамской Василий Григорьевич Перов Николай Николаевич Ге
 
Главная страница История ТПХВ Фотографии Книги Ссылки Статьи Художники:
Ге Н. Н.
Васнецов В. М.
Крамской И. Н.
Куинджи А. И.
Левитан И. И.
Малютин С. В.
Мясоедов Г. Г.
Неврев Н. В.
Нестеров М. В.
Остроухов И. С.
Перов В. Г.
Петровичев П. И.
Поленов В. Д.
Похитонов И. П.
Прянишников И. М.
Репин И. Е.
Рябушкин А. П.
Савицкий К. А.
Саврасов А. К.
Серов В. А.
Степанов А. С.
Суриков В. И.
Туржанский Л. В.
Шишкин И. И.
Якоби В. И.
Ярошенко Н. А.

На правах рекламы:

Самая подробная информация бухонлайн у нас.

Идеальный патрон

«В глубине обширного двора стоит красивый барский особняк, принадлежавший князьям Трубецким. Теперь им владеет фабрикант сукнами Сергей Иванович Щукин. Щукин — меценат. У него еженедельные концерты. В музыке он любит самое последнее слово. (Скрябин его любимый композитор.) В живописи то же. Но собирает он только французов — le dernier cri de la mode!1 Самые последние модники висят у него в кабинете, но как только они начинают на французском рынке немного заменяться новыми именами, их тотчас передвигают дальше, в другие комнаты. Движение постоянное. Кто знает, какие имена висят у него в ванной? К сожалению, самого Щукина не было в Москве. Он лечится в Париже. Нам устроили разрешение посмотреть галерею. Было уже 4 часа, когда мы вошли в вестибюль. Нас встретила "заведующая", седая дама в бархатном платье, и повела нас наверх2. Каждая комната при вступлении в нее заливалась морем электрического света. Заведующая к картинам относится как–то развязно–наивно, как к барской затее своего хозяина, — описывала посещение Знаменского супруга И. Е. Репина Наталья Нордман–Северова.

— Постойте, — сказала она, — я прежде начну с самых отставных, а потом все дальше–больше и дойдем до самых модных.

Во всех красивых старинных комнатах стены сплошь покрыты картинами. В первой — в роде официальной приемной — висят Cotet, Simon и другие прекрасные авторы той эпохи (10 лет назад). В большой зале мы видели множество пейзажей Monet, в которых есть своя прелесть. Сбоку висит Sizelet — картина вблизи изображает разные цветные квадраты, однотонные — издали это гора. Другая картина — не помню чья — криво нарисованный дом без окон, вокруг метлы–деревья3.

Управляющая тыкала в эти картины рукой и как бы просила нас стать на ее точку зрения. Но, очевидно, свое полное торжество она берегла на после.

В маленькой гостиной прекрасные вещи Пюви де Шаванна, Дегаза и других — самого конца прошлого столетия.

— Ну, а теперь в гостиную! — и бархатное платье поплыло перед нами.

В гостиной меня прежде всего поразил ковер. Я думала, что о таких коврах пишут только в романах: "нога тонула", "беззвучны были шаги", "мягкая ткань облегала башмак". Да, да, это все так. В гостиной мы беззвучно двигались, мы тонули в мягкой ткани и со стен на нас смотрели Cezanne'ы!

Управляющая, выпятив весь запас своего недоумения и перепутав имена, вдруг как–то потухла и заскучала. На помощь себе она попросила сына Щукина.

И вот перед нами молодой человек лет 22–х, руки в карманы он опускает как–то по–парижски. Почему? Слушайте — и по–русски говорит картавя, как парижанин. Это что же? Воспитали за границей.

После мы узнали, что их было 4 брата — никуда не приставших, ни во что не верующих (ошибка — сыновей было трое. — Н. С.). Один уже застрелился. Щукины из французского лицея с русскими миллионами — эта странная смесь лишила их корней. Мне все время было жаль молодого человека—и перед Сезаннами, и перед целой серией Гогенов в большой столовой, и перед святая святых — в кабинете самого Щукина перед большими полотнами Матисса...

— Микельанджело нашего века, — говорит молодой Щукин о Матиссе тем особенным тоном, в котором иронию нельзя отличить от правды».

Удовольствия от общения с Иваном Сергеевичем Щукиным, старшим сыном коллекционера, равно как и от осмотра щукинской галереи супруги Репины не испытали. «Мне хочется уйти поскорее из этого дома, где нет гармонии жизни!» — воскликнула мадам Нордман. Особенно их с мужем возмутил «последний модник» — Матисс. «Ну вот в Гогене, — волнуясь, говорит Илья Ефимович, — преднамеренная бесформенность, деланая наивность, но все же есть и некоторая поэзия. Можно иногда и в самом деле подумать, что, живя на острове Таити с дикарями, он откровенно одичал... Но в Матиссе — ведь ничего, ровно ничего, кроме нахальства!»

Живопись Матисса мало кому тогда нравилась. Уж если французы, как заметил Аполлинер, были «готовы забросать камнями одного из наиболее пленительных художников современной пластики», что тогда говорить о русских! «Бесформенный», «грубый», «наглый», «нахальный недоучка, взбитый парижской рекламой» и т. д. Тем не менее именно Матисс стал самым сильным, «до конца так и не изжитым» щукинским увлечением. Сергей Иванович влюбился в художника с первого взгляда, как в женщину. Увидел весной 1906 года в Салоне Независимых большой холст «Радость жизни» и во что бы то ни стало захотел познакомиться с автором. Даже попросил Амбруаза Воллара устроить встречу с мсье Матиссом — так заинтересовал его художник (сын Иван Сергеевич был тому свидетелем). Поступок, прямо скажем, для Сергея Ивановича неожиданный: обычно он довольствовался покупкой картин у торговцев, а тут сам напросился в мастерскую. Бывают в жизни странные стечения обстоятельств. Человек похоронил в Москве сына, приехал в Париж, пошел на выставку и увидел странную, тронувшую его до глубины души картину: танцующие, музицирующие и предающиеся любви фигуры на фоне идиллического пейзажа — классический сюжет пасторали, интерпретированный в духе фовизма. Это и была La bonheur de vivre — «Радость жизни». «Именно в этой картине Матисс впервые отчетливо воплотил свое намерение исказить пропорции человеческого тела, чтобы гармонизировать простые, смешанные с одним только белым цвета и усилить значение и смысл каждого цвета, — говорила первая почитательница художника писательница Гертруда Стайн. — Он использовал искажение пропорций так же, как в музыке используют диссонанс... Сезанн пришел к свойственной ему незавершенности и к искажению натуры по необходимости, Матисс сделал это намеренно».

У Матисса, писавшего картины с оптимистическими названиями, карьера живописца долго не складывалась. Большинство из тех, кто помогает радоваться жизни окружающим, как правило, обладают тяжелым характером и обременены кучей житейских проблем (биографии знаменитых писателей прекрасная тому иллюстрация). 37–летний Анри Матисс безуспешно пытался зарабатывать ремеслом живописца — семья существовала на средства жены Амели. Мадам Матисс держала шляпную мастерскую, поэтому даже в самые тяжелые времена они сводили концы с концами, хотя сыновей им все–таки пришлось отправить к родителям — одного на юг, откуда была родом Амели Парейр, другого — на север, к Матиссам. Появление в мастерской на набережной Сен Мишель русского коллекционера в мае 1906 года все изменило4.

«Щукину, торговцу–импортеру восточного текстиля из Москвы, было около пятидесяти; он был вегетарианцем и личностью исключительно сдержанной. Четыре месяца в году он проводил в Европе. Ему нравились глубокие, тихие удовольствия. ...Однажды он пришел на набережную Сен–Мишель посмотреть мои картины», — вспоминал Матисс. Он жил тогда с семьей в двух шагах от бульвара Сен–Мишель в небольшой трехкомнатной квартире на самом верхнем этаже с видом на Нотр–Дам и на Сену. Посетитель обратил внимание на висевший на стене натюрморт и сказал, что покупает его: «Но мне придется на какое–то время забрать картину и подержать у себя. Если она все еще будет интересовать меня, то я оставлю ее за собой».

Матисс ничего не перепутал. Именно так Щукин проверял себя: «забирает» или нет — настоящее искусство должно заставлять внутренне трепетать. «Мне повезло, что он смог вынести это первое испытание без труда и мой натюрморт его не слишком утомил», — вспоминал в старости о покупке «Посуды на столе» Матисс. Картина действительно не утомляла — ни сюжетом, ни стилем, «обязывающим художника опускать мелкие детали»5. В этом–то и заключалась суть «располагающей к созерцанию» матиссовской живописи, которую Щукин уловил с первого взгляда.

Прежде чем Щукин начнет активно покупать Матисса, ему доведется увидеть «Радость жизни» еще раз. В декабре 1907 года Амбруаз Воллар приведет Сергея Ивановича в дом Лео и Гертруды Стайн. После изнурительного синайского путешествия вновь оказаться в своем «культурном, тонком, изящном мире» было для Щукина счастьем. У Стайнов на рю де Флёрюс, вблизи Люксембургского сада, собралась неплохая коллекция Сезанна и Матисса, так запавшая в душу Сергея Ивановича «Радость жизни» в том числе. «Сейчас, когда все и ко всему уже привыкли, очень трудно передать то ощущение тревоги, которое испытывал человек, впервые взглянувший на развешанные по стенам студии картины. В те дни картины там висели самые разные, до эпохи, когда там останутся одни только Сезанны, Ренуары, Матиссы и Пикассо, было еще далеко, а тем более до еще более поздней — с одними Сезаннами и Пикассо. В то время Матиссов, Пикассо, Ренуаров и Сезаннов там тоже было немало, но немало было и других вещей. Были два Гогена, были Мангены... был Морис Дени, и маленький Домье, множество акварелей Сезанна... там были даже маленький Делакруа и... Эль Греко. Там были огромные Пикассо периода арлекинов, были два ряда Матиссов...» — вспоминала в своей «Автобиографии» подруга и компаньонка мадемуазель Гертруды Эллис Токлас6.

На тот день Стайны владели лучшими фовистскими работами Матисса. Именно на тот день, поскольку вскоре Лео охладел к художнику и прекратил покупать его картины — матиссовского «упрощения идей и пластических форм» американец не принял. Появление москвича–миллионера стало для Матисса огромной удачей. Финансовые возможности С. И. Щукина не шли ни в какое сравнение с бюджетом состоятельных любителей живописи из Балтимора. В лице Щукина Матисс нашел «идеального патрона», а Щукин в Матиссе — «художника будущего». Семь лет они будут неразлучны: один будет писать картины, а другой их покупать.

Будущий реформатор живописи в юности и не помышлял об искусстве. Родившийся в провинциальном городке Като–Камбрези на северо–востоке Франции сын торговца средней руки изучал право и даже начал работать по специальности.

Сидение в адвокатской конторе особой радости не приносило. Писать маслом он впервые попробовал в двадцать лет — томился после операции в больнице, не зная, чем бы себя занять. Краски принесла мать — мадам Анна Матисс увлекалась расписыванием фарфора; ничего более увлекательного ей придумать не удалось. И тут с ее сыном случилось настоящее наваждение. «Когда я начал писать, я почувствовал себя в раю...» — вспоминал свои ощущения Матисс. Он уговаривает отца отпустить его, едет в Париж и поступает в Школу изящных искусств, к Поставу Моро, который вскоре произнесет пророческую фразу: «Вам суждено упростить живопись». Матисс же ни о каких переворотах не помышлял и добросовестно писал натюрморты, отдавая дань бывшему на излете импрессионизму. Год за годом его колорит делался все насыщеннее, и наконец сумрачная гамма ранних «темных картин» вспыхнула. В тридцать пять он открывает для себя возможности цвета—в группе молодых живописцев, которым после появления на Осеннем салоне 1905 года дадут прозвище les fauve, «дикие», Анри Матисс старший не только по возрасту. Он — лидер фовистов. Вламинка, Дерена, Марке, Фриеза, Мангена, Руо объединяют непривычная яркость красок, «раскрепощенный мазок» и «полная раскованность в использовании живописных средств». Фовизм, скажет спустя годы Матисс, «стал для меня «испытанием средств»: «Поместить рядом голубой, красный, зеленый, соединить их экспрессивно и структурно. Это было результатом не столько обдуманного намерения, сколько прирожденной внутренней потребностью».

Щукин влюбился всем сердцем в живопись Матисса раз и навсегда. Увлечение оказалось настолько сильным, что он вступил с художником в переписку. Сергей Иванович купит тридцать семь матиссовских полотен и отправит мэтру столько же писем. Картины он будет покупать прямо в мастерской, беря не только законченные, но и едва начатые полотна. Летом 1908 года он резервирует за собой только что дописанную «Игру в шары» и два незаконченных натюрморта: «Статуэтка и вазы на восточном ковре» и огромную, почти два на два метра «Красную комнату» с женщиной, накрывающей стол7. Картина эта чуть не разорила семью: Матисс писал стоявшее на столе роскошное блюдо с фруктами с натуры, а фрукты зимой стоили тогда в Париже больших денег. Чтобы они не испортились, комнату под крышей приходилось постоянно выстужать, и Матисс всю зиму работал в пальто и перчатках.

После знакомства с Щукиным жизнь Матисса изменилась. Столько лет нужды, и вдруг такой щедрый, а главное — верный клиент: ну кто еще будет просить сообщать о каждой новой картине, причем во всех подробностях! Вдобавок контракт с галереей Бернхемов, которая получает эксклюзивное право на все, что напишет Матисс. Условия неплохие: фиксированная цена за картину в соответствии с форматом (малый, средний, большой) плюс двадцать пять процентов с прибыли. Есть, правда, одна существенная оговорка: картины больше установленного договором размера Матисс имеет право продавать сам, без посредников. Вот, оказывается, почему в щукинском собрании оказалось так много полотен, приближающихся по размеру скорее к панно. Это — не считая двух действительно огромных панно, написанных художником по специальному заказу русского патрона.

Примечания

1. Последний крик моды (фр.).

2. Вероятно, речь идет о дальней родственнице, бывшей директрисе тульской гимназии Елизавете Ивановне Мясново, приглашенной в 1908 году воспитательницей к приемным дочерям С. И. Щукина Ане и Варе.

3. Речь идет о картинах Поля Синьяка «Песчаный берег моря в Сен–Бриак» (1890), ныне хранящейся в Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, и «Деревушке» Фернана Маглина (1898), попавшей в Государственный Эрмитаж.

4. Эту дату подтверждает датируемое концом мая 1906 года письмо Матисса Анри Мангену, где он сообщает, что Щукин купил у него большой натюрморт («Посуда на столе», 1900, Эрмитаж), который русский нашел на чердаке его ателье, а также рисунок и две литографии.

5. Это наблюдение принадлежит куратору отдела западноевропейской живописи конца XIX — начала XX века Государственного Эрмитажа Альберту Костеневичу. См.: Костеневич А., Семенова Н. Матисс в России. М.: Авангард, 1993.

6. На самом деле «Автобиография Эллис Б. Токлас» была написана в 1933 году самой Гертрудой Стайн (1874—1946) и стала единственным бестселлером американской писательницы, автора термина «потерянное поколение», которое Э. Хемингуэй взял в качестве эпиграфа к одному из своих романов. Здесь и далее мы цитируем Г. Стайн в блистательном переводе Елены Петровской, сохранившей необычную стайновскую манеру письма (знаменитые повторы, отсутствие пунктуации). См.: Стайн Гертруда. Автобиография Эллис Б. Токлас. Пикассо. Лекции в Америке. Перевод с англ., составление и предисловие Е. Петровской. М.: Б.С.Г.— ПРЕСС, 2001.

7. Матисс оценил «Красную комнату» (1908, Эрмитаж) в четыре тысячи, а «Статуэтку и вазы на восточном ковре» в две тысячи франков. В 1908 году С. И. Щукин купил еще два матиссовских натюрморта: «Посуда и фрукты» (1901, Эрмитаж) в галерее Берты Вейль и «Ваза и фрукты на красно–черном платке» (1906, Эрмитаж) в галерее Дрюэ.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
 
Болото. Полесье
И. И. Шишкин Болото. Полесье
Приезд царей Петра и Иоанна
И. Е. Репин Приезд царей Петра и Иоанна, 1885
Стрекоза. Портрет Веры Репиной - дочери художника
И. Е. Репин Стрекоза. Портрет Веры Репиной - дочери художника, 1884
В степной полосе
И.П. Похитонов В степной полосе
Жены-мироносицы
М. В. Нестеров Жены-мироносицы
© 2017 «Товарищество передвижных художественных выставок»