Валентин Александрович Серов Иван Иванович Шишкин Исаак Ильич Левитан Виктор Михайлович Васнецов Илья Ефимович Репин Алексей Кондратьевич Саврасов Василий Дмитриевич Поленов Василий Иванович Суриков Архип Иванович Куинджи Иван Николаевич Крамской Василий Григорьевич Перов Николай Николаевич Ге
 
Главная страница История ТПХВ Фотографии Книги Ссылки Статьи Художники:
Ге Н. Н.
Васнецов В. М.
Крамской И. Н.
Куинджи А. И.
Левитан И. И.
Малютин С. В.
Мясоедов Г. Г.
Неврев Н. В.
Нестеров М. В.
Остроухов И. С.
Перов В. Г.
Петровичев П. И.
Поленов В. Д.
Похитонов И. П.
Прянишников И. М.
Репин И. Е.
Рябушкин А. П.
Савицкий К. А.
Саврасов А. К.
Серов В. А.
Степанов А. С.
Суриков В. И.
Туржанский Л. В.
Шишкин И. И.
Якоби В. И.
Ярошенко Н. А.

Глава III

Целая живая цепь людей, "сердцем ярых" соединяла художника, умершего в 20 в., с героями красноярской "шатости" 17 века. Он хорошо рассказал Волошину, как боролись они в 17 веке с воеводой Дурново, а в средине 19 века - с "атаманами" и другим казачьим начальством. "Атаман Мазарович "Марка Васильевича дядю часто под арест сажал, - рассказывал Суриков. - Я ему на гауптвахту обед носил. Раз ночью Мазарович на караул поехал. На него шинели накинули, избили его. Это дядя мой устроил. Сказалась казацкая кровь". А другой Суриков- "Василий Матвеевич (он поэт был - "синий ус" его звали), - его на смотру начальник оскорбил, так он эполеты с себя сорвал и его по лицу отхлестал". Вывод биографа - "эта неудержимая и буйная кровь, не потерявшая своего казацкого хмеля со времен Ермака, текла в жилах Василия Ивановича" - точен и неоспорим, но едва ли верно, что "со стороны матери" было только "глубокое и ясное затишье успокоенного семейного уклада старой Руси" (Волошин).

Мать Сурикова, урожденная Торгошина, была, как было уже указано, из рода с не менее "воровской" родословной, и в ней самой было много той, закаленной в испытаниях, величавой смелости духа и мужественной твердости характера, в которых отражался общий крепкий кедровый дух Сибири. "Мать моя удивительная была. У ней художественность в определениях была: посмотрит на человека и одним словом определит. Вина она никогда не пила. Очень смелая была". Однажды, когда она ехала тайгой, одна с двумя детьми, будущим художником и его братом, ей пришлось только случаем избежать смерти от рук убийц. Сила ее характера была столь велика, что она нашла в себе довольно самообладания переговариваться с разбойниками, открыто готовившимися к убийству, и так переговариваться, чтобы не разбудить спавших у нее на коленях детей, которые проснулись только тогда, когда опасность уже миновала. Было у кого поучиться Сурикову создавать и женские характеры, подобные "боярыне Морозовой", крепкие, стойкие, цельные в своей силе и красоте. Эта же стойкая крепость, суровая вольность, грубоватый размах в добре и зле, то, что Суриков называл "яростью сердца", была не только в семье Сурикова, но и во всем окружающем быту. Жизнь, что текла вокруг него, замешана была еще на сибирских дрожжах 17 века, более крепких и бродящих, чем те, на которых в Европ. России была замешана крутая жизнь в николаевскую эпоху. И Суриков с детства не только наблюдал эту жизнь, но и участвовал в ее брожении, "бродил" вместе с нею. Эта "история 17 века", осевшая на берегах Енисея нерушимой до середины 19 в., была жива в нем самом. "Жестокая жизнь в Сибири была, - вспоминал он в конце жизни. Совсем 17 век. Кулачные бои помню на Енисее зимой устраивались. И мы мальчишками дрались. Уездное и духовное училища были в городе, так между ними антагонизм был постоянный. Мы всегда себе Фермопильское ущелье представляли - спартанцев и персов. Я Леонидом Спартанским всегда был". Те, кого он видел вокруг себя еще ребенком, "мощные люди были. Сильные духом. Размах во всем был широкий. А нравы жестокие были. Казни и телесные наказания на площадях публично происходили. Эшафот недалеко от училища был. Там на кобыле наказывали плетьми. Бывало, идем мы, дети, из училища. Кричат: "Везут, везут". Мы все на площадь бежали за колесницей... И сила какая бывала у людей: сто плетей выдерживали, не крикнув... Помню, одного драли: он точно мученик стоял1, не крикнул ни разу. А мы все - мальчишки - на заборе сидели... А один татарин храбрился, а после второй плети начал кричать. Народ смеялся очень" (Волошин). Суриков в детстве и ранней юности видел то, что ему пришлось впоследствии писать, и ничего не забыл из того, что видел. "Он точно мученик стоя л" - это детское впечатление прямо запечатлено в фигуре того стрельца в "Утре стрелецкой казни", который, наклонив голову, стоит высоко над толпой казнимых и их родственников, в белой смертной рубахе, с кафтаном, накинутым на плечи, со смертной свечей в правой руке. "Народ смеялся очень" - этот смех над страданием выражен с глубокою жутью в смеющихся фигурах "боярыни Морозовой", на ряду с попом и другими смеющимися над опальной боярыней, везомой на дровнях. Суриков на видном месте поместил хохочущего во все лицо мальчишку - прямое отражение мальчишеского смеха с забора над татарином на эшафоте.

Насыщенность 17 веком в Красноярске 50-х годов 19-го столетия была велика не только в таких исключительных явлениях, как казнь, но и в обычном быту, в мирной его повседневности. Сурикову часто приходилось гащивать у родственников по матери Торгошиных, живших в основанной их пращуром Торгошинской станице, "по ту сторону Енисея, перед тайгой". У этих казаков, перевозивших чай с китайской границы, жизнь шла точь-в-точь, как при протопопе Аввакуме. "Там самый воздух казался старинным. И иконы старые и костюмы. И сестры мои двоюродные, девушки, совсем такие, как в былинах поется про двенадцать сестер. .В девушках была красота особенная; древняя, русская. Сами крепкие, сильные. Волосы чудные. Все здоровьем дышат. Песни старинные пели тонкими певучими голосами" (Волошин). Сурикову довелось знать девушек, из которых по духу и красоте вышли бы хорошие жены буйным стрельцам, восставшим на Петра: это был тот самый тип русской женщины, к которому принадлежали непокорно крепкая Морозова и протопопица, жена Аввакума, твердо поддерживавшая мужа в борьбе с Никоном и царем. Этот тип русской женщины выражен Суриковым в его женских фигурах в "Боярыне Морозовой" (склонившаяся боярышня в желтом платке, коленопреклоненная старуха-нищая, княгиня Урусова, в горести идущая подле дровен и др.), в "Утре стрелецкой казни" (жены стрельцов)

Было бы долго перечислять те устои и обычаи красноярской жизни 19 столетия, среди которых Суриков вырос й от которых пахло и веяло на него то вольным, то тленным духом Руси 17 века. Сказанное уже дает право принять вывод его биографа: "В творчестве и личности Сурикова русская жизнь осуществила изумительный парадокс: к нам в 20 век она привела художника, детство и юность которого прошли в 16 и 17 веке русской истории" (Волошин).

Только однажды Суриков непосредственно, не перенося в историю, запечатлел ту неуемную и крепкую красноярскую жизнь, которую он знал и любил, - в картине "Взятие снежного городка в Сибири" (1891 г.) Картина эта замечательна не только по своим, чисто живописным достоинствам, но и потому, что она убедительно показывает, что значила Сибирь для творчества и для личности Сурикова. Сюжет этой картины, начатой в Красноярске в 1890 г., непосредственно запечатлевает то, что видывал в Красноярске Суриков-отрок и юноша. - "Вот на том берегу я в первый раз видел, как "Городок" брали, - рассказывал он Волошину. - Мы от Торгошиных ехали. Толпа была. Городок снежный - и конь черный прямо мимо меня проскочил, помню, это верно он-то у меня в картине и остался. Я потом много городков снежных видел. По обе стороны народ стоит, по середине снежная стена. Лошадей от нее отпугивают криками и хворостинами бьют - чей конь первый сквозь снег прорвется. А потом приходят люди, что городок делали, денег просить: художники ведь. Там они и пушки ледяные, и зубцы - все сделают"2. Все виденное в детстве перешло на картину. Мужчину в санях Суриков писал с своего брата, женщину - с молоденькой красноярской попадьи; все другие лица на этой картине, дуги, сани, снег, пейзаж - все красноярское; даже конь получил и свою масть, и свою форму - те самые, которые запомнились с детства.

В Красноярск, где начат был "городок", Суриков приехал в 1888 г., после поразившей его катастрофы - смерти жены. Потрясение художника разразилось настоящей бурей. В припадке слепой ненависти ко всему, что напоминало о прошлом, Суриков сжег мебель, книги, забрал детей и уехал с ними в родной Красноярск, чтобы не видеть больше Москвы, где все напоминало о прошлом и травило глубокую сердечную рану. В Сибири Суриков неожиданно повергся в религиозное настроение: усердно читал священные книги, главным образом, библию, и начал писать картину на религиозную тему: "Иисус Христос исцеляет слепого"3.

Сибирь не обманула страждущего художника, она дала ему то, что всегда давала - "дух, и силу, и здоровье"4. "Встряхнулся, - вспоминал он впоследствии об этом перевороте, - и тогда от драм к большой жизнерадостности перешел" (Волошин). Эти вернувшиеся силы и здоровье, почерпнутые из сибирских истоков личности и творчества, засадили художника за работу, противоположную по сюжету не только предшествовавшей религиозной картине, но и его историческим полотнам. Суриков живо и легко писал "Городок" - единственную жизнерадостную свою картину, столь удивившую его современников, привыкших видеть в Сурикове сумрачного, живописного Достоевского, погруженного в русскую историю. И вдруг, вместо страдания и скорби, этот свет, эта ярость, этот смех, удаль, веселое буйство жизни. Радость и веселая яркость сюжета нашли себе столь же яркое и светлое воплощение и в живописи. "В "снежном городке", - читаем у одного современного критика, - Суриков впервые в русской живописи дает богатую самодовлеющую разработку цвета, которая у него, даже в деталях, искусно сплетается с большой жизнерадостностью образов и содержательно разработанной композицией"5. За жизнерадостность критики готовы назвать "Городок" жанром, единственным у Сурикова. Но жанр ли это? А не есть ли это та же суриковская "история", только взятая на этот раз непосредственно в своем первоисточнике - в Красноярске, дожившем жизнью 17 века до 19 столетия? По своей композиции, по колориту, по "старине", застрявшей в самом воздухе, "Городок" - не менее историческая картина, чем другие исторические полотна Сурикова. Если изменить немного композицию, - убрать, напр., сани с катающимися направо, - картина сошла бы за взятие не игрушечного, а взаправдошного городка где-нибудь в глуши Сибири не забавляющимися, а воюющими казаками, и не в 19, а в 17 веке. На картине, изображающей взятие красноярами снежного городка, они так же обильны лихой отвагой, богаты удалью, так же объединены общей жизнью и волей, как и те будущие краснояры, которые берут деревянный городок Кучума в "Покорении Сибири". Картина эта-прекрасный мост, показывающий, как шло творчество Сурикова от живой сибирской действительности середины 19 в. к русской исторической действительности 16-17 в. Сурикову не надо было вымышлять историю, лепить ее образы из вычитанного в книгах, надуманного в изучениях, почерпнутого из археологии, - историю ему надо было черпать из того, что с щедростью было разбросано в нем самом и вокруг него: от снежного городка, который он сам брал в юности и писал в зрелых годах, был только один шаг до Кучумова городка, который брали его предки.

Немудрено, что картина, посвященная взятию этого городка в 16 в., оказалась соседней, следующей за "Городком". Только что окончив и выставив "Городок" в том же 1891 г., на пути в Сибирь, где-то "на Каме", Суриков создал первый набросок "Покорения Сибири". На этот раз он взял самый центральный из всех возможных сибирских исторических сюжетов. Фантастические портреты Ермака он привык видеть в каждом сибирском доме; с Ермака начинается не только его собственное суриковское родословие, но и новая сибирская история. Критики склонны признавать иногда историческую тематику Сурикова "случайной и эпизодической": в картинах Сурикова нет исторических событий"6. В известной мере это справедливо: ни "Казнь Стрельцов", ни "Меньшиков", ни "Морозова", ни "Разин", взятый в минуту бездейственного раздумья, - конечно, не суть центральные "исторические события". Но как-раз, принимаясь за сибирскую историю, Суриков берет именно историческое событие крупнейшего значения, такое, с которого начинается новая история Сибири: - развертывает огромную трагедию, решительное столкновение двух рас, двух культур. Но строится эта огромная картина, историчнейшая из исторических картин Сурикова так же, как строился "Городок": глубоким творческим погружением в живую Сибирь. Похоже на анекдот, а между тем является чистой правдой тот факт, что с важнейшим источником для познания того события, которому посвящал свой труд, с "Кунгурскою летописью", художник познакомился уже после того, как "Покорение Сибири" было написано. Книжные источники этой картины ничтожны: на одном из эскизов картины сохранилась пометка художника карандашом: "Андреевич. История Сибир. о знаменах. - Вооруж. Войск русских. Савваитов". Это значит, что Суриков для справки о знамени Ермака заглянул в известный труд В.К. Андриевича "История Сибири", ч. I (П. 1889 г.), да для справки о вооружении - в работу известного археолога П.И. Савваитова. Вот и все книжные источники. Все остальное - не из книг. Для того, чтобы написать Ермака, Суриков в 1891-1894 гг. провел четыре лета в Сибири. Маршруты его поездок огромны: они захватывают бассейн Туры, Иртыша, Оби, Енисея; Тобольский, Енисейский, Минусинский края; он писал этюды в Тюмени, Тобольске, Сургуте, Таре, Красноярске, Минусинске, ездил в Туруханский край писать остяков. Кроме Сибири, он совершил поездку на Дон, отыскал там Суриковых - исток своего рода, писал донских казаков. Но основное и важнейшее дала ему только Сибирь. Сибирские казаки и крестьяне - вот из кого собирает он рать Ермаку, енисейские остяки и минусинские туземцы - вот у кого набирает он полчища Кучуму. Он написал много десятков этюдов с них, и достаточно сколько-нибудь внимательного знакомства с ними, чтобы понять, что в них он нашел живых соратников и врагов Ермака, каким-то историческим чудом уцелевших в сургутской и тарской глуши до конца 19 в. Они для него историчны по крови, по ярому сердцу, одинаковому с тем, которое билось под кольчугами Ермаковых сотоварищей и под звериными шкурами их противников. В тех краях, далеко вниз по Енисею, где Суриков набирал полчища Кучуму, на его памяти, с остяков его дед собирал ясак, - и остяки эти были знакомы художнику с детства. В Минусинском музее он изучал черепа древних обитателей края, срисовывал древнее вооружение и пр., но все это была только добросовестная проверка того, что дала живая Сибирь. "А я ведь и летописи не читал, - признавался творец Ермака, - она сама мне так представилась: две стихии встречаются. А когда я, потом уже, кунгурскую летопись начал читать, - вижу, совсем, как у меня. Совсем похоже. Кучум ведь на горе стоял. Там у меня скачущие. И теперь ведь, как на пароходе едешь, - вдруг всадник на обрыв выскочит: дым, значит, увидал. Любопытство" (Волошин). Так - на живой Сибири - создалась эта изумительная историческая картина, величайшее отражение Сибири в искусстве. Могучий поток радости и силы, почерпнутый Суриковым в Сибири, нес его целых пять лет (1890-1895 гг.) и выразился творчески в двух его картинах, насыщенных одна-веселым, другая - грозно-трагическим напряжением народной силы, бьющей через край. Объективный анализ подтверждает ту оценку, которую сам художник дал богатству, вывезенному им тогда из Сибири. "Необычайную силу духа я тогда из Сибири привез" (Волошин).

Примечания

1. Разрядка здесь и далее моя.

2. Наиболее полные сведения об этой исконной сибирской потехе даны в работе М.В. Красноженовой: "Взятие снежного городка в Енисейской губернии". ("Сибирская живая старина", вып. II, Иркутск, 1924 г., стр. 21 - 37); см. также сообщение А. Новикова: "Несколько заметок о сибирской масленице" (там же, вып. VIII-IX, Ирк., 1929 г., стр. 175-178). Что забава эта была воистину "ярая", можно заключить из признания очевидца: "Долго никто не может надломить снежных ворот. Наконец, одному всаднику удается разрушить их и взять город [этот момент и изображен Суриковым С.Д.].

Добившись этого, всадник-победитель мчится прочь от толпы; его догоняют даже и те, кто и сам участвовал во взятии городка, но не мог сломать свод. Догнав "счастливца", погоня с криком стаскивает его с коня, "моет" в снегу, наполняет комьями снега его шаровары, рубашку и пр. Все это происходит до тех пор, пока победитель не потеряет сознания. Затем его везут в деревню, приводят в чувство и поят вином. Бывают нередко при расправе с победителями и несчастные случаи... То сломают такому герою ногу, то руку и пр. (А. Новиков, стр. 176).

3. В.А. Никольский. "В. И. Суриков. Творчество и жизнь". М. 1918 г., стр. 93.

4. Письма В.И. Сурикова. "Искусство", 1925 г., № 2, стр. 279.

5. Д. Аранович. "В. И. Суриков". "Новости искусства, науки и литературы", 1928 г., № 2, стр. 44.

6. Н.Г. Машковцев. "Тематика Сурикова" в изд. Третьяковской галереи. Выставка В.И. Сурикова, М., 1927 г., стр. 24-25.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
 
Венеция. Палаццо дожей
В. И. Суриков Венеция. Палаццо дожей, 1900
Покорение Сибири Ермаком
В. И. Суриков Покорение Сибири Ермаком, 1895
Автопортрет
В. И. Суриков Автопортрет, 1902
Старик-огородник
В. И. Суриков Старик-огородник, 1882
Зима в Москве
В. И. Суриков Зима в Москве, 1884-1887
© 2017 «Товарищество передвижных художественных выставок»