Валентин Александрович Серов Иван Иванович Шишкин Исаак Ильич Левитан Виктор Михайлович Васнецов Илья Ефимович Репин Алексей Кондратьевич Саврасов Василий Дмитриевич Поленов Василий Иванович Суриков Архип Иванович Куинджи Иван Николаевич Крамской Василий Григорьевич Перов Николай Николаевич Ге
 
Главная страница История ТПХВ Фотографии Книги Ссылки Статьи Художники:
Ге Н. Н.
Васнецов В. М.
Крамской И. Н.
Куинджи А. И.
Левитан И. И.
Малютин С. В.
Мясоедов Г. Г.
Неврев Н. В.
Нестеров М. В.
Остроухов И. С.
Перов В. Г.
Петровичев П. И.
Поленов В. Д.
Похитонов И. П.
Прянишников И. М.
Репин И. Е.
Рябушкин А. П.
Савицкий К. А.
Саврасов А. К.
Серов В. А.
Степанов А. С.
Суриков В. И.
Туржанский Л. В.
Шишкин И. И.
Якоби В. И.
Ярошенко Н. А.

На правах рекламы:

цены на авточехлы в Саратове www.peretyazhka64.ru

Глава вторая

Семья Спиридона жила на окраине Карасевки у обрыва в приземистой хате, крытой полукруглой черепицей и со слюдяными окошками. Строил жилье еще его дед Христофор Куинджи, что по-татарски означает золотых дел мастер. Иван, сын Христофора, его ремесло не унаследовал, стал сапожником, или по-татарски — еменджи. Старших детей Ивана Христофоровича — Екатерину, Спиридона и Елевферия — в метриках по фамилии не назвали, а последнему — Архипу — записали, что он сын сапожника, по имени Еменджи. Отец, а за ним и мать умерли, когда мальчику пошел шестой год. Его забрал к себе дед и по договоренности с попом переписал внука на свое прозвище — Куинджи. Но вскоре не стало и деда. Архипа сначала приютил Спиридон, а после мальчишка жил то у него, то у тетки — материной сестры. Помогал ей по хозяйству — пас гусей, собирал кизяки для печи, носил воду.

Саманный домик был такой же ветхий, как у многих обитателей предместья Мариуполя Карасу — так называли его старожилы. Они помнили рассказы родителей о переселении греков из Крыма в этот приазовский край. События более полувековой давности в их устах звучали то как легенда, то как страшная история угнетенного народа.

Любознательный и впечатлительный Архип уже в семь лет пытался изображать углем на побеленных стенах хаты или печки горы, ущелья, каменные сакли. О них ему рассказывал согбенный, с изрезанным морщинами лицом дед Юрко, теткин сосед. Дед по вечерам сидел на завалинке и немигающими глазами смотрел на море, которое хорошо было видно из Карасевки. Мальчик подсаживался к нему и просил:

— Дедушка, эт-то, еще про горы.

И старик уводил Архипа в далекий мир минувшего, перемешивая правду с вымыслом, истинные события со сказкой. Неграмотный Юрко не мог знать о заселении берегов Черного моря от Херсонеса до Феодосии древними греками еще за шесть веков до нашего летоисчисления.

Не мог он объяснить своему маленькому слушателю, как часть греков потеряла родной язык, ибо не знал, что в тринадцатом веке Крымский полуостров покорили татары. Они выгнали греков из городов, и те вынуждены были селиться в землянках, пещерах, строить в горах каменные жилища.

— Мой дедушка грамоте знал, — рассказывал хрипло Юрко. — Книгу ученого Трифона1 читал о святом Игнатии, освободителе нашем. Какие страшные муки он терпел за нас грешных от ханов бусурманских. Святого Игнатия ханские прислужники хотели убить.

Дед Юрко смутно помнил время переселения — ему тогда было лет семь-восемь. Перед глазами вставала вереница без конца и края запряженных волами подвод.

— Ушли, внучек, от одного горя, а пришли к другому, — вздыхая, говорил старик и надолго умолкал. Смотрел немигающими глазами в сторону моря, потом показывал рукой на него и продолжал рассказ: — Там, за Азовьем, в Крыму тепло было. А когда пришли на Самару, речка такая с Днепром сливается, так дожди начались. Крыши над головой ни у кого не было. От болезней мор начался... Спасибо человеку русскому по прозвищу Суровый2, он перед царицей-матушкой за нас заступился. Она привелегу нам дала. Сюда, к морю Азовскому, мы переселились. Хоть по-людски застроились. Да радость, как мотылек степной, быстро пролетает. А беда до гробовой доски за человеком идет...

На теле человека от ран остаются рубцы. Бедствия и потери народа не уходят из сердца. Дед Юрко тоже рано остался без отца и матери — они умерли во время переселения. Его горе слилось с невзгодами земляков, и волнение старика передавалось Архипу, и он не пропускал ни одного слова. А тот неизменно заканчивал долгую и печальную повесть одной и той же фразой:

— Посмотри, как бедно мы живем.

Дед Юрко судил о нужде по Карасевке. Она была предместьем Мариуполя, как и Мариам, или Марьино. Город застраивался по определенному плану, в нем селились более состоятельные греки. Марьино расположилось на соседнем с Мариуполем холме. Выходцы из крымского села Мариам — мастеровые тонких изделий и художники-слесаря — поднимали жилища, как кому вздумается, согласуясь со своими удобствами.

Чуть дальше, вдоль Кальмиуса и Кальчика, переселенцы из Карасу-Базара образовали Карасевку, из Феодосии — улицу Кефальскую, или, как называли греки, квартель Кефе, евпаторийцы — квартель Гезлеве. Здесь жили ремесленники, кузнецы, рыбаки.

В середине девятнадцатого века Мариуполь, или в произношении проезжих чумаков — Марнополе, стал обзаводиться табачными фабриками, кожевенными, войлочными, черепичными и кирпичными заводами, добротными жилыми домами.

На Базарной площади, откуда шел пологий спуск к морю, решили возвести церковь. Подряд на ее строительство взял предприимчивый мещанин Чабаненко.

К нему как-то пришел Спиридон Еменджи.

— Сидор Никифорович, возьми в наймы братишку, — попросил он.

— Сколько ему?

— Одиннадцатый пошел.

— Тю, сдурел! — недовольно произнес Чабаненко.

— Он умеет вести счет и пишет. К учителю Гарандже ходил.

— С этого бы и начинал. Грамотей, значит. Как его?

— Архип...

— Ладно. Присылай, не обижу.

На другой день Спиридон привел брата к подрядчику. Тот подошел к Архипу, положил на курчавую голову широкую куцепалую ладонь, неожиданно сдавил черен и повернул мальчика.

— Крепкий хлопчина, — сказал, ухмыльнувшись, Чабаненко. — Костистый... Будет конторским у меня. Записывать матерьял.

— Да поможет тебе бог, Сидор Никифорович, — заговорил Спиридон. — Архипка старательный...

— Ладно, — перебил Чабаненко. — Сам увижу.

На строительстве церкви в рабочих руках недостатка не было, к подрядчику шли плотники, печники, каменщики: из предместий — греки, из дальних сел — украинцы, даже были люди со Смоленщины и орловщины. Одним Чабаненко отказывал, других нанимал. Архип сразу не мог понять, почему хозяин берет не всех. А потом заметил: у кого одежда поцелее и на ногах башмаки кожаные — с теми вел переговоры.

На работу Архипа будили с третьими петухами. Пока он бежал из Карасевки через широченный овраг в город, солнце успевало подняться из-за моря. Его низкие золотистые лучи заглядывали в окна мещан, просвечивали притихшие на зорьке фруктовые сады, ложились под ноги мальчишке. Эх, если бы иметь краску и бумагу! Нарисовал бы все это: голубую с искрящейся дорожкой морскую гладь, глазастое солнце, хатки на кручах...

Возле привезенных кирпичей Архип увидел Чабаненко и троих светлобородых, подстриженных «под горшок» незнакомцев. Через плечи у них перекинуты широкие ремни, на которых висят тяжелые, старые, выпачканные в краску ящики. Архип остановился невдалеке. Один из мужиков, старик невысокого роста, с прищуренными глазами, произносил слова как-то непривычно звучащие для мальчишки, будто они были круглыми.

— Мы-то из Палеха... Можем роспись храму божьему того... Ишо по отделности... Возьмем иконостас, али алтарь какой... Можно ишо иконы... Энто мои помощники, — сказал он.

Из-за спины вышли напарники. Низко поклонились и картузами, что держали в руках, коснулись земли. Старик продолжил:

— В Суздали храмы обновляли... По этому делу в Киеве тожить того... Можем поладить с вашей милостью. Краски и лаки имеются. С собою, значится, — он погладил картузом ящик. — А доски с божьей помощью тута найдем, заготовим. А чего — и в Катеринославе достанем.

У Архипа загорелись глаза. «У них есть краски, — подумал он. — Попрошу». Решил, что непременно подружится с мастерами, будет приходить к ним, как только начнется роспись храма...

Чабаненко положил несколько кирпичей друг на дружку и сел на них, широко расставив короткие ноги в хромовых блестящих сапогах. На дворе был июль, но подрядчик не изменял своей привычке ходить в сапогах и в синем жилете, надетом поверх белой полотняной сорочки с закатанными рукавами.

Он почесал жирный подбородок, переходивший в короткую шею, лениво зевнул и перекрестил рот. Заговорил дискантом, никак не соответствовавшим его тучной фигуре:

— Сами видите — храм еще возводится. На целый сезон работы, — поднял к небу карие глаза под густыми сросшимися бровями, выгоревшими на солнце. Продолжил снова: — А там сезон на отделку потребуется, — он замолчал, потом оживился. — А палешане работали у меня. Без вас мне — никуда. Только приходите через два сезона. Договоримся. За хорошее дело я плачу должно... Вот повидаюсь с екатеринославским архиереем, обговорю все. Без него нельзя. Он был на закладке храма божьего. Предупреждал: сам укажет, какие иконописные работы вести. Так-то, братцы.

Чабаненко говорил спокойно, однако Архипу казалось, что он кричит писклявым голосом и каждым словом бьет его по щекам. Они стали горячими-горячими. Снова не будет у него красок, не будет тех, кто умеет рисовать и у кого он так надеялся поучиться.

Палешане молча надели картузы и, обходя сваленный в кучу кирпич, направились в сторону моря. Чабаненко долго смотрел им вслед, а потом, словно опомнившись, крикнул:

— Эй, Архипка, где ты?

Мальчик вышел из-за кирпичей и остановился напротив подрядчика. Тот приказал:

— В сарае, в шкафу, возьми конторскую книгу. Вон, видишь, подводы с кирпичом идут. — Он вскинул куцую руку и толстым пальцем показал на крайний дом дальней улицы. Из-за него выезжали тяжело нагруженные подводы. — Записывай внимательно, сколько кирпича привезут. И красиво чтоб... Давай!

Архип кинулся бегом в сарай — подсобное помещение для рабочих. В нем они прятались от дождя, обедали. Здесь же стоял стол подрядчика и небольшой шкаф. В пристройке к сараю находилась кухня, где трапезничал один Чабаненко и куда разрешалось входить лишь Архипу.

Вскоре шесть подвод въехали на строительную площадку. Взмыленные лошади сердито фыркали, мотали хвостами, отбиваясь от назойливых оводов и слепней. Возчики собрались возле первой подводы. Двое опустились на землю, вытащили тряпичные кисеты и свернули цигарки.

Архип вышел из сарая, к нему направился тощий мужик с длинными жилистыми руками, висевшими вдоль туловища, как плети. Заговорил хриплым голосом:

— Принимайте кирпичи... Следом еще везут. Поспешайте, молодец.

Он обращался к мальчику почтительно, будто видел в нем своего хозяина. А может, из-за уважения к его грамотности, которую мужики считали непостижимой премудростью, доступной лишь панам, хозяевам да избранным.

Кирпичи сгружали артельно и поочередно с каждой подводы, складывали их в ровные штабеля, потому Архипу легко было считать. Не успели справиться с первой партией, как подоспела вторая, за ней третья... Возили кирпичи до полудня.

Солнце, стоявшее неподвижно в зените, нещадно жгло головы, плечи, спины. Уставшие возчики отогнали подводы за сарай, выпрягли лошадей, надели им на морды мешки с овсом. Принялись за еду и сами. У голодного Архипа засосало в желудке. Он пошел к кухарке, рыхлой, безбровой, средних лет гречанке. Она налила в глиняную чашку борща, дала кусок хлеба и куда-то ушла. Подросток быстро справился с обедом, отодвинул от себя чашку, положил на стол руки и лег на них щекой. Прищурил веки, и тут же перед ним встали три палешанина. Обида вновь подкралась к сердцу — нет у него ни красок, ни бумаги, ни учителя. Он открыл глаза, и его взгляд выхватил белую стенку печи. Чуть сощурясь, Архип представил на ней свою Карасевку, увиденную со стороны речки Кальчик.

Вскочив со скамьи, он подошел к ящику, стоявшему у топки, порылся в нем и нашел несколько древесных угольков...

Церковный староста Бибелли застал его присевшим на корточки и увлеченно рисующим на стене. У самого моря на круче стояли хатенки, на берегу рыбаки тянули сети.

— Отрок! — взвизгнул за спиной мальчика староста. — Что я зрю?

От неожиданности Архип сел на пол, повернул измазанное лицо к Бибелли. Тот, глядя на немудреный рисунок, хихикнул и заговорил снова:

— Готовишься писать образа в новом храме?

Архип встал, вытер о засаленные штаны руки, запинаясь, ответил:

— Эт-то, не смогу нарисовать. Если бы кто показал.

Бибелли расхохотался, широко открыв рот с прогнившими зубами.

— Эшек йемимги оту йесе, баши агырыр3, — сказал он по-гречески.

Архип насупился, сжал кулаки. Хотел выкрикнуть: «Сам ты осел!», ио староста опередил его и спросил:

— А где твой хозяин?

— На лесах, — сердито ответил мальчик.

— Я его тут подожду, — проговорил Бибелли, зевая.

Он был обут в яловые сапоги, смазанные дегтем, под серой жилеткой выглядывала пестрядная грязная рубаха. Сел за стол, облокотился и сразу, разморенный зноем, заснул.

Архип долго и с неприязнью смотрел на его обрюзгшее лицо, жидкую бороденку пепельного цвета, тонкие синюшные губы. Бибелли глубоко и со свистом дышал. Будто отзываясь на его храп, жужжала муха, попавшая в паутину на окне.

Вдруг мальчишка кинулся к столу, схватил конторскую книгу и занес ее над головой обидчика, но вовремя сдержался, чтобы не ударить, и поспешно вышел из кухни. Яркое полуденное солнце ослепило глаза так сильно, что пришлось невольно зажмуриться. Немного постоял в раздумье и направился к пологому спуску. В конце его тянулись длинные навесы, крытые камышом. Под ними нанятые Чабаненко крестьяне делали и обжигали кирпич особой формы для куполов и различных частей строящегося храма.

По широкой тропке Архип спустился к круглой яме, где шесть мужиков готовили замес. В холщовых портках, закатанных выше колен, без рубах, с черными от загара и лоснящимися от пота спинами, они гуськом двигались по кругу и, надрывно дыша, месили глину, перемешанную с молотым песком.

Архип насуплено смотрел на сухожильного старика, голова которого была повязана серой тряпицей. Он тяжело поднимал ноги над густой серо-желтой массой. Иногда наклонялся, обхватывал большими крючковатыми пальцами чуть ниже колена тонкую как палка ногу и помогал самому себе выдернуть ее из цепкого, словно смола, замеса.

— Эй, Степан! Добавь трошки воды, — простонал старик. — Дюже густая...

Мимо Архипа проехали две тачки с глиной. Конусообразные, с одним колесом, ржаво скрипевшим, они были неимоверно тяжелыми и неуклюжими, обрывали руки мужикам, толкавшим их впереди себя. Глину высыпали в яму, а воды так и не добавили.

У мальчишки от жалости к старику сжалось сердце. Он был похож на доброго деда Юрка, но тот не надрывался под палящим солнцем, а сидел на завалинке. Архип не знал, как помочь старому человеку. Хмурые, молчаливые и страшно тощие мужики тупо и остервенело ходили, как обреченные, по глиняному кругу, чтобы в конце работы получить харч и гроши на пропитание своей семьи.

Архип еще раз взглянул на сухого с выпирающими ребрами старика, глубоко вздохнул и пошел к навесам. Нужно было считать и заносить в книгу количество сделанного кирпича.

К двум куполообразным обжигальным печам мужики носили сухой бурьян и складывали в кучи. Печи окутывал густой лиловый дым. В его клубах двигались люди. Архип подошел поближе, и едкий запах ударил в лицо, заслезились глаза. Пробежав мимо печей, он оказался под навесом, где ровными рядами стоял готовый кирпич.

Пока считал да записывал цифры, дым рассеялся. В топках печей полыхал огонь, похожий на осколки вечернего солнца. Живой и трепетный, он манил к себе, завораживал, и мальчик, прижав под мышкой книгу, направился к топке. Его окликнули. Невдалеке, возле нагруженной брички, запряженной двумя волами, стоял дядя Гарась. Архип подошел к нему и поздоровался.

— И ты, сынок, тут, — проговорил Гарась, — Горше полыни сиротская доля. — Помолчал немного и участливо спросил: — Что же ты делаешь в этаком пекле?

— Эт-то, считаю и за-а-аписываю, — нараспев ответил Архип и протянул вперед конторскую книгу.

— Писарчук, выходит. То слава богу. Хозяин не обижает?

Мальчик ничего не ответил. Подошел к бричке и потрогал блестящие камешки.

— Что это? — спросил он. Повернул кверху ладонь и увидел на ней черные пятна. Удивленно проговорил: — Мажется. Черный кирпич будут делать?

— Жечь будут его. Вместо дров, — ответил Гарась. — Дрова дороги стали, и привозу нету. По Миусу и другим балкам все леса свели. А этот жар дает сильный. Каменное уголье называется.

— Камни не горят, — возразил Архип.

— Такие горят. Видишь на море заморские пароходы. Черный дым над трубой поднимается. Это каменное уголье пыхтит... Твой хозяин будет его жаром кирпичи обжигать. Я привез для пробы.

— У пароходов попросили?

— Они сами за ним гоняются. За углем ходил с чумаками на самый верх Кальмиуса. В селе Александровке из глубоких ям-колодцев достают его. И-и-и, страхи господни... Люди черные на свет божий выходят. В кадушке из колодца их достает паровая машина.

Рассказ Гарася привлек мужиков. Они устроили минутный отдых и слушали возчика с недоверием и страхом.

— Никак, в преисподнюю забрались? — спросил вислоусый с перевязанным левым глазом дядько. — На беду это...

— А то нынче беды нету? — перебил высокий мужик в бриле. — Хуже скотины живем. А ты..

Но его прервал зычный голос артельного, возившегося у печи:

— По местам, братцы!

Дядя Гарась и Архип снова остались одни.

— Там кра-а-асного и синего камня нет? — спросил мальчик. — Мне рисовать...

— Нема, сынок, — ответил возчик.

— Должны быть, если черный есть, — твердо сказал Архип. — Я нашел бы.

— Может, хозяин отпустит? Скажи ему, поедем разом...

К зиме кладку церкви закончили. Два красных купола без крестов были теперь видны даже из Карасевки, Архип еще затемно выходил из дому, и в глаза сразу же бросался новый храм, выросший на окраине города. Небо над морем серело, и пригашенный свет растекался по беспокойной свинцового цвета воде, выходил на берег, окутывал дома, голые сады и расстилался по холодной скучной степи.

Каждый новый рассвет отличался от минувшего. Мальчик отмечал это и мысленно пытался представить себе, как бы отобразил меняющиеся цвета на бумаге. То низкое багровое солнце, то клубящийся туман в балках, то просветленное безоблачное небо. Но красок у Архипа не было. Правда, Чабаненко, видя старание подростка и наклонности к художеству, дал ему чистую конторскую книгу. Ее страницы уже наполовину были заполнены рисунками, сделанными черными угольками.

В последний месяц кирпич на стройку не привозили Началась внутренняя отделка храма, и Архип частенько заглядывал в него. Сумрачные своды и сырой воздух действовали удручающе. Только свежие стружки и опилки издавали горьковатый смолянистый запах

Плотники, столяры, краснодеревщики переговаривались между собой, и их голоса гулко перекатывались под высоким потолком, к которому тянулись леса — деревянные подставки с лестницами, перегородками, переходами. От мигающего света керосиновых ламп на стенах двигались уродливые многоголовые и многорукие тени.

На мастеровых по плотницкой части у Чабаненко был особый нюх. Уже по тому, как работник держит топор, он мог определить его умение Нанимал он преимущественно пришлых из лесных местностей, особенно россиян.

Недавно в присутствии Архипа торговался с двумя мужиками — отцом и сыном, назвавшимися Карповыми. Оба рослые, но худые. У Карпова-старшего борода клином, нос широкий, через всю левую щеку синеватый шрам. Сын как две капли воды похож на него, глаза большие, круглые, на губе и подбородке курчавится, словно сизый дым, светлый пушок.

— Что можете? — спросил Сидор Никифорович.

— По-плотницкому все, хозяин, все, — ответил Карпов-отец. — По алтарям больше. Врата сделать, иконостас...

— А сами откуда?

— Смоляки мы. Из-под Вязьмы, значится, — заговорил поспешно плотник, глянув на сына. — У себя дома окрест ходили по храмам божьим. В Касне ставили алтарь, Богородицком, Телепневе.

— Одним топором обходились? — перебил Чабаненко, криво усмехаясь.

Мужики стояли перед ним в берестяных лаптях, надетых на серые из мешковины портянки, закрученные крест-накрест тонкой веревкой, в потрепанных зипунах, подпоясанных бичевой. За ней, на боку, торчали короткие топорища, отполированные ладонями во время работы.

— Ды-к беда у нас, хозяин, — неуверенно сказал Карпов. — Утоп струмент. В ящике был, и рубанки, и долота, и коловорот... Справный струмент был.

— Кузнец вяземский сработал, — вставил приятным чистым голосом молчавший до сего часа Карпов-младший.

— На Днепре утоп. Кочерыгой лодку шарахануло... Топоры за поясами были. С ними выбрались на берег. Они кормилицы наши.

— Ладно, погляжу, — согласился Сидор Никифорович. — Инструмент мой — плата на четверть меньшая.

Карпов-старший сдвинул на лоб рыжий обвислый треух, почесал затылок и скосил глаза на сына, словно ждал его слова. Но тот потупил взгляд.

— Благодарствуй, хозяин, — проговорил наконец плотник. — Сработаем славно, не сумлевайся.

Архип привязался к Карповым. Старик оказался словоохотливым, рассказывал подростку о сортах дерева.

— Сосна не дюжа крепкая, но пахучая. Бук или дуб более подходящий, — говорил он, долбя стамеской паз в гладко выструганном бруске. — Полировке поддается. Все жилки видать, рисунок удивительный. Человеку невмоготу такое создать. От бога оно.

— Можно все нарисовать, — решительно возразил Архип.

— И то твоя правда, — согласился Карпов. — Сноровистый — он все сможет. — Оторвался от работы, поднял голову и позвал сына: — Давай, Митрий, вязать будем.

Из гладких брусков, планок, филенок они на глазах у завороженного Архипа делали переплеты, рамы, двери, склеивали их, составляли вместе и устанавливали в восточном крыле церкви. Здесь сооружался алтарь, готовились рамы для иконостаса.

Карповы в церкви и ночевали. В углу, невдалеке от печурки, настелили стружек, на них и спали. Говорили подрядчику, что хотят побыстрее выполнить заказ. Работали с ранней зорьки допоздна почти без роздыха.

Архипу разрешали строгать рубанком доски, пользоваться коловоротом. Мальчику все было в новинку. Сначала у него ничего не получалось. Карпов-старший становился рядом с ним у верстака и показывал, как правильно держать инструмент.

Вспоминал свою Смоленщину.

— Леса-то у нас — одно любование, — говорил он с грустью. — Возьми елку. Зеленая летом и зимой. Вместо листьев — иголки длинные, колючие. Стоит в таком наряде, что в сарафане красавица... А береза, береза-то! Впрямь на девицу похожа. Одно заглядение. Светлая, в сережках... Жаль, не растет в ваших краях, Архипушка. В рощу березовую войдешь — духмяность сердце обволакивает. А березовый сок по весне так и течет, так и течет. От разных хворостей он помогает. Вырастешь, Архипка, даст бог, в нашем лесном царстве побываешь. Да, может, времена лучшие придут.

Мальчик пытался мысленно представить ни разу не виденные им деревья, рисовал их в конторской книге, но ель скорее напоминала акацию, а береза вербу, которые росли в Карасевке. Как-то решился показать рисунки Карповым.

— А что же енто такое? — спросил старший, показывая на рисунок, где были изображены горы и сакли с плоскими крышами. — Не приводилось такое видать.

— Эт-то, здесь жил мой дедушка, — ответил Архип. — Горы называются, а рядом — дома.

— Чудно! — отозвался Карпов-сын. — А ты видел их?

— Нет, дед Юрко рассказывал, я и нарисовал.

— Проворный, стало быть.

— А э-то... Вы говорили, береза, — перебил Архип и перевернул страницу. — И елка.

Карпов долго смотрел на рисунок. Почесал в затылке и, не желая обидеть юного художника, приглушенно сказал:

— И такие бывают... Однак в нашей деревне, — он не договорил, взял в руки грифель, торчавший из-под шапки возле правого уха. Открыл чистую страницу конторской книги, прищурил глаза и вдруг быстро-быстро стал наносить кривые линии на бумагу.

— Глядикось, какая елочка получилась, — сказал Карпов, возвращая книгу Архипу.

Тот был поражен не формой необычного дерева, а умением плотника так быстро рисовать.

— Еще! — не попросил, а потребовал подросток.

Карпов перевернул страницу и нарисовал березу.

Тонконогую, с чуть склоненной кудрявой головой, будто на нее налетел ветер.

— Еще! — снова сказал Архип.

Старик не отказал, и мальчик стал пристально следить за его рукой Он, казалось, непроизвольно повторял движения грифеля, наклонял голову, как и Карпов. Черные глаза его возбужденно горели.

На другой день Архип пришел в церковь под вечер. Молча развернул перед Карповым книгу и стал медленно листать страницы. На них были изображены ели и березы. Вдруг плотник задержал руку мальчишки. Березка со склоненной кроной словно живая смотрела на него.

— Гляди, Митрий, — обратился он к сыну, — в аккурат наша.

Парень долго разглядывал немудреный рисунок, придвинув поближе к лампе конторскую книгу. Глаза его повлажнели, сердце зашлось от боли. Он увидел одинокую березку у самой речушки, на своей родине. В короткие вечера собирались возле нее деревенские парни и девушки. С Дарьюшкой встречался, обнимал ее, целовал. А нынче — в разлуке. И не знает зазноба-любушка, где ее Митрий ходит-бродит. А все распроклятый барин виноват. Озлился на своих мастеровых, не такую мебель ему сделали. А они всю душу вложили в нее. Хозяин же ихний — крепостник. Наказал отца и сына плетью. Опозорил...

— И впрямь похожа, — прошептал Дмитрий, возвращая книгу Архипу.

— В ученье мальцу надо бы, — отозвался отец. — Спроворный дюжа.

Зима, как никогда прежде, пришла рано. Снежная, вьюжная, заморозила Азовское море. С востока налетал резкий ветер, свистел в заделанных досками окнах и дверях божьего храма. Работы по его отделке продолжались. Но Архип в эти дни редко бывал у Карповых. Холод вынуждал его сидеть на кухне. Чабаненко держал мальчишку при себе, как рассыльного. То посылал за артельными, то домой — предупредить жену, что задержится на стройке.

И нынче утро выдалось вьюжным, с резким, пронизывающим насквозь худую одежонку ветром. Архип, заснеженный, в легком пальтишке, вскочил в кухню и сразу потянулся ладошками к печке. Пританцовывал на одном месте и стучал задубевшими чувяками из сырой кожи.

Вошел Чабаненко и стал тереть мясистые широкие ладони.

— Ты уже здесь. Молодец, — сказал он.

Снял серый полушубок, смушковую шапку и направился за перегородку к кухарке, но, проходя мимо окна, остановился, прильнул к стеклу. Проговорил удивленно:

— Кого это несет в такую рань?

Сидор Никифорович повернулся к двери, она широко открылась, и на пороге появился церковный староста Бибелли. Подталкивая его, вошли два жандарма — высокие, усатые, в темных шинелях и с шашками. Чабаненко побледнел, губы его задрожали. Он отступил к скамейке и, растерянный, опустился на нее.

— Здравия желаем! — простуженно гаркнул жандарм с широким бурым лицом и глазами навыкате.

— Садитесь, господа, садитесь, — засуетился Бибелли, проводя рукавом тулупа по скамейке. Показал на Чабаненко. — Он и есть подрядчик. Сидор Никифорович.

— Добре, — отозвался широколицый. Он, видимо, был за старшего.

Жандармы сели на скамью, их шашки гулко грюкнули об пол. Старший снял шапку, подбил усы, громко сказал:

— Ну и метет.

Архип, припав к печке, глядел на незнакомых людей, не отрывая глаз. Он впервые видел жандармов. Они сидели прямо, выпятив груди, на которых блестели медные пуговицы с двуглавым орлом.

— Начинайте, господин Бибелли, — снова сказал старший.

— У тебя, Сидор Никифорович, в божьем храме есть плотники, — начал говорить староста тихо и неожиданно выкрикнул: — Один со шрамом на щеке! Я запомнил его! А в земскую управу пришла бумага. Беглые они! Помещика Батурина люди. Он разыскивает их!

— Почему их? — неуверенно спросил Чабаненко. — Может, других?

— Приметы сходятся. Шрам на щеке! Старый и молодой, отец и сын. Я пригляделся, как два кобеля от одной суки! — снова закричал Бибелли.

— Они отменные мастеровые, у них золотые руки. Быстро сработали алтарь, — заговорил Сидор Никифорович, но его прервал староста:

— Они храм осквернили! Беглые. Их на каторгу надо!

— Однако ты...

— Господа, господа! — сердито возвысил голос жандарм.

Архип все понял. Бибелли выдал Карповых. Их пришли забирать. Мальчишка рванулся к двери, но ее заслонил церковный староста.

— Куда, паршивец? — взвизгнул он. — Марш на место! — и толкнул Архипа в спину.

— Ведите к беглым, — приказал жандарм, поднялся со скамьи и надел папаху. Обратился к напарнику: — Егор, приготовь железки.

— Есть! — отозвался тот.

Чабаненко вышел на улицу первым без полушубка и шапки, за ним засеменил в длинном тулупе Бибелли. Жандармы шагали размашисто, под их сапогами тяжело скрипел морозный снег. Архип, испуганный и настороженный, боязно шел позади взрослых. На глазах у него блестели слезы. Ну почему он такой беспомощный? Силы в руках нет. Связал бы жандармов, пришиб старосту и увел бы далеко-далеко Карповых. И хозяин Чабаненко не защищает их.

Появление у алтаря жандармов для плотников было неожиданностью. Карпов-старший растерянно переводил взгляд с Чабаненко на Бибелли, словно хотел спросить их, что это за люди, но не в силах был открыть рта. Дмитрий крепко сжал топорище и приподнял руку, но жандарм цепко схватил ее и вывернул назад, парень ойкнул и выронил топор.

— Давай! — приказал старший жандарм, и его напарник вытащил из кармана железные кольца с небольшой цепью.

Дмитрий покорно выставил вперед руки, щелкнули затворы, и запястья оказались окольцованными. Пораженный Архип кинулся к парню.

— Отпустите его! Он хороший! — закричал мальчик.

Бибелли схватил его за шиворот.

— Не трогай мальца, — тихо, но твердо проговорил Карпов-отец. — Архипка, подойди поближе. Возьми. — Он вытащил торчавший за ухом грифель. — Не поминай лихом, сынок. Рисуй. Ты дюже спроворный на это. Теперь надевайте и мне железки. От барской неволи только в могиле скроешься.

Карповых увели. Архип, не помня себя, направился в угол, где по ночам отдыхали плотники, упал на стружки и забился в тяжелом рыдании.

Примечания

1. Юрко называет Трифоном протоиерея Трифиллия, который в своем дневнике описал мытарства митрополита Игнатия Гозадинова, стоявшего во главе готско-кефальской метрополии Крыма. Человек незаурядных способностей, чуткий политик, он в 1777 г. повел тайные переговоры с Потемкиным о предоставлении грекам свободных земель за пределами Крыма.

2. Суровым называли А.В. Суворова, который потратил немало сил и энергии, чтобы помочь грекам уйти из-под татарско-турецкого ига. 21 мая 1779 г. Екатерина II издала указ привилегий, по которому они увольнялись от государственных податей и служб на 10 лет, им разрешалась свободная торговля вне и внутри государства. Был также утвержден план земель для вечного поселения.

3. Если осел съел траву, которую никогда не ел, то у него заболит голова, т. е. не за свое дело не берись.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
 
Ночь на Днепре
А. И. Куинджи Ночь на Днепре, 1881
Север
А. И. Куинджи Север, 1879
Вид на Кремль и храм Василия Блаженного
А. И. Куинджи Вид на Кремль и храм Василия Блаженного, 1882
Крым
А. И. Куинджи Крым, 1880
Крым
А. И. Куинджи Крым, 1900-1905
© 2017 «Товарищество передвижных художественных выставок»