Валентин Александрович Серов Иван Иванович Шишкин Исаак Ильич Левитан Виктор Михайлович Васнецов Илья Ефимович Репин Алексей Кондратьевич Саврасов Василий Дмитриевич Поленов Василий Иванович Суриков Архип Иванович Куинджи Иван Николаевич Крамской Василий Григорьевич Перов Николай Николаевич Ге
 
Главная страница История ТПХВ Фотографии Книги Ссылки Статьи Художники:
Ге Н. Н.
Васнецов В. М.
Крамской И. Н.
Куинджи А. И.
Левитан И. И.
Малютин С. В.
Мясоедов Г. Г.
Неврев Н. В.
Нестеров М. В.
Остроухов И. С.
Перов В. Г.
Петровичев П. И.
Поленов В. Д.
Похитонов И. П.
Прянишников И. М.
Репин И. Е.
Рябушкин А. П.
Савицкий К. А.
Саврасов А. К.
Серов В. А.
Степанов А. С.
Суриков В. И.
Туржанский Л. В.
Шишкин И. И.
Якоби В. И.
Ярошенко Н. А.

Признание - Глава третья

Давненько это уже было, однажды летом, в Абрамцеве. За вечерним чаем Илья Ефимович Репин рассказывал Савве Ивановичу и гостям дома, как ожесточенно атаковали в Париже первые выставки импрессионистов, как их высмеивали, глумились над ними. И не только обыватели, но и критики, претендующие на понимание языка художников.

В рассказе Репина нашлось место и аукциону в отеле "Друо", который он посещал вместе с Тургеневым.

- Уж если даже Иван Сергеевич не разобрался, что к чему и не надувательство ли вся эта новая живопись, что взять с рядовых парижан! - лукаво выводя мораль сей басни, усмехался Репин.

Этот рассказ пришел на память Серову после осмотра организованной Дягилевым выставки русских и финляндских художников и знакомства с поступившими на нее откликами.

Обдумав совет Дягилева показать свое творчество шире, чем обычно, Серов отобрал пятнадцать работ. На Передвижной же, открывавшейся месяцем позже, решил показать лишь два портрета - итальянского певца Таманьо и купчихи Морозовой.

В Петербурге, в богато декорированных цветами залах музея Штиглица, где была развернута выставка, Серов повстречал приехавшего из Парижа одного из ее участников - Александра Бенуа и не преминул поделиться с ним возмущением по поводу поведения посетителей:

- Зачем ходить сюда, если они, в сущности, равнодушны к живописи и не понимают ее? Шли бы лучше в цирк, в балаган!

Три работы Врубеля, в том числе отвергнутое заказчиком панно "Утро", вызывали особенно веселое и непристойное зубоскальство.

- Имеете в виду вон тех чиновников? - отозвался Бенуа, близоруко моргая глазами за стеклами очков. - Так это, Валентин Александрович, еще цветочки. Один важный генерал чуть не каждый день приходит - посмеяться, душу отвести. А вчеpa, говорят, некий господин скандал закатил - обратно свои деньги потребовал: "Не потерплю такого издевательства над публикой!" Впрочем, к вашим работам это не относится. Их хвалят. Хулу же на нас, грешных, обрушивают.

- И вы думаете, меня это не должно касаться? - воззрился на него Серов.- Мы выступаем здесь как один цех, и хула, обращенная в адрес одного, неизбежно задевает каждого.

Вскоре, с помощью следивших за откликами друзей, Серов прочитал весьма проницательный отзыв художественного критика газеты "Новое время" Кравченко. Он докопался-таки до глубинного смысла дягилевской экспозиции и задался резонным вопросом: почему такие художники, как Серов, Аполлинарий Васнецов, Коровин, Пастернак, выставили здесь столько хороших вещей, когда через месяц должна открыться Выставка передвижников, где они обычно экспонируют, а некоторые и состоят при этом членами Товарищества? Неужели они порвали с передвижниками и ищут другое пристанище? Или показывают здесь лишь мелочь? Но достаточно, продолжал критик, поглядеть на прекрасный портрет великого князя Павла Александровича, написанный Серовым со вкусом и мастерством первоклассного художника, чтобы убедиться в неуместности подобного вывода. Этот портрет, как и другие работы Серова, как картины Коровина и эскизы для постановки "Хованщины" Аполлинария Васнецова, - высокохудожественные вещи. Вопрос: не тесно ли им на Передвижной?

Передвижники, по мнению Кравченко, сделали свое дело, и концепция их движения кажется отжившей свой век. Кричащий социальный сюжет уже не привлекает молодых художников. Неизбежна борьба на почве различных представлений об искусстве. Молодые живописцы пока не могут прийти к объединению, но силы их растут, их ропот все громче. Недовольство "стариками" на Передвижных выразилось давно. И вот "налицо немой, но сильный по мимике протест Серова, К. Коровина, А. Васнецова" и других. Похоже, они ищут иную опору и уже нашли ее.

Да и пропустили бы, сомневался Кравченко, передвижники такие полотна, как парижские этюды Коровина, акварель "Горец" Серова? Они ведь кажутся незавершенными. А на Передвижных критерий иной: пусть холст будет вылизан, недосказанности там не терпят.

Хлестко написано, размышлял Серов. Автор ударил в самое больное место Товарищества - определившиеся в последние годы догматичность движения, недоверие к инакомыслящим. Стерпит ли такой выпад Стасов, верный пропагандист и заступник передвижников?

Стасов действительно не стерпел и вскоре с присущим ему размахом ударил по дягилевской экспозиции, пощадив лишь немногих. Главной мишенью маститого критика стал Врубель. Трижды "чепуха" и трижды "безобразие" - таково было краткое заключение Стасова о панно "Утро". Заметив на нем табличку "Продано" (панно по совету Дягилева приобрела для своего особняка на Английской набережной княгиня Тенишева), Стасов скорбно заметил: "И есть же на свете такие несчастные люди, которые могут способствовать этому сумасшедшему бреду..."

Для двух скульптурных работ Врубеля критик тоже не пожалел бранных слов: "возмутительно", "безобразно", "гадко". Стоило ли удивляться его конечному мнению: "...видано ли у самых отчаянных из французских декадентов что-нибудь гаже, нелепее и отвратительнее, что нам тут подает г. Врубель?"

Бедные финны! И им досталось от сурового судьи. Кроме некоторых картин Эдельфельта, все остальные вызвали у Стасова впечатление "безобразия" и "ужаса".

В "оргии беспутства и безумия" Стасов сделал исключение лишь для некоторых "хороших и талантливых художников" и выразил недоумение, почему же такие, как Серов, А.Васнецов, Левитан и Рябушкин, оказались "среди декадентских нелепостей и безобразий".

А Костю Коровина он будто и не заметил, с горечью думал Серов, хотя Константин выступил с девятнадцатью полотнами, и среди них с такими, как "Портрет Алябьевой", "Северное сияние", виды порта в Марселе, "Бульвар Капуцинок". Получил свое от критика и Дягилев: Стасов назвал его сборщиком "декадентского хлама", взявшим на себя обязанности "декадентского старосты".

- Нет, каково! - поделился с ним Серов возмущением по поводу статьи Стасова. - За что же он так нас высек?

- Вы, мой друг, ожидали другого? - иронически ответил Дягилев. - А вы не думаете, что это может сослужить нам неплохую службу? Скандалы возбуждают интерес. Это отличная реклама. Отступать, слыша подобную ругань, мы не должны. Напротив, мы должны увериться, что на правильном пути.

После Петербурга с его выставочными страстями тихое провинциальное Домотканово вновь давало необходимый отдых душе. Серов неторопливо гулял по тропе, проложенной от усадебного дома к зданию школы, где обычно жил летом вместе с семьей. Она вилась через сад, мимо замерзших в зимней спячке яблонь - их ветви клонились под тяжестью налипшего снега. Если же идти от школы дальше, липовой аллеей выходишь к прудам. В летнюю пору, со стрекотаньем кузнечиков в зарослях трав и млеющими на солнце лягушками, все здесь полнилось жизнью. А сейчас - словно мертвое царство. Но и в этой застывшей, казалось, природе было свое очарование, и вскоре Серову захотелось запечатлеть пастелью картину, которую он наблюдал утром из окна верхнего этажа дома: край присыпанного снегом балкона, неяркая полоса света над темным лесом вдали, изломанная линия забора, отделяющего усадебный двор от поля, и там, в белом поле, неторопливо скользят по снегу крестьянские сани.

А когда поделился с Дервизом намерением написать типично сельскую сцену - молодую бабу, держащую под уздцы лошадь, - по окрестным деревням был брошен клич: кто хочет, чтобы их изобразил столичный живописец? Желающих набралось с десяток, и Серов выбрал из них румяную чернобровую молодку характерного славянского типа. В рыжеватом теплом армяке, с красным платком на голове, она являла облик той России, которая здесь, в Домотканове, была особенно мила художнику.

Поначалу смущавшаяся девица выглядела чересчур серьезной, но вертевшийся рядом хозяин избы, на фоне которой она позировала с косматой смирной лошадью, известный деревенский балагур, по просьбе Серова повеселил бабу задорными частушками, и на лице ее появилась необходимая для полноты картины белозубая улыбка.

- Ну вот, Володя, - шутливо сказал, прощаясь с Дервизом, Серов, - не зря к тебе заехал: рублей на триста-четыреста этюдов здесь написал.

Дервиз лишь усмехнулся: дело отнюдь не в деньгах.

В начале весны Мамонтов решил везти свою оперную труппу в Петербург. Вряд ли Савва Иванович заранее планировал эту поездку, но вмешалась беда: в январе в здании театра на Большой Дмитровке, где давались спектакли, вспыхнул пожар. До окончания ремонта пришлось переселиться в другое помещение, а потом Мамонтову пришла мысль о гастролях.

Серов решил присоединиться к труппе.

Так уж получилось, что в петербургском репертуаре Частной оперы преобладали произведения Римского-Корсакова - "Садко", "Псковитянка", а также "Снегурочка" и "Майская ночь".

И Мамонтов, и впервые увидевший постановку "Садко" еще в Москве Римский-Корсаков были настроены немножко нервно: как-то воспримет спектакль изысканная петербургская публика? Тем более что рядом, напротив здания консерватории, где проходили гастроли, в Мариинском театре шли оперы Вагнера в постановке немецкой труппы - "Тристан и Изольда", "Валькирия", "Зигфрид", "Тангейзер", и петербургская знать, кажется, предпочла Вагнера отдававшим, по мнению некоторых аристократов, "сермяжным духом" отечественным операм. Но истинные знатоки и поклонники русской музыки шли на мамонтовские спектакли и отнюдь не были разочарованы. Откровением для них стало и превосходное декорационное оформление, и в первую очередь исполнительское искусство Шаляпина и Забелы-Врубель. Неугомонный Стасов посчитал своим долгом публично встать на защиту от уколов критики еще в Москве восхитившего его Федора Шаляпина. А Римскому-Корсакову особенно близким оказалось исполнение Забелой партии Морской царевны - Волховы в "Садко". Композитор увидел в кристально чистом и будто неземном голосе этой певицы идеальное воплощение созданного им музыкального образа.

Савва Иванович Мамонтов как-то стал свидетелем очень теплой беседы Римского-Корсакова с Надеждой Ивановной Забелой, после чего задумался и предложил композитору:

- Хорошо бы, в пору нашего сближения, написать, Николай Андреевич, ваш портрет...

Римский-Корсаков пошутил:

- Сами, что ли, писать собираетесь?

- Зачем же? - лукаво сощурился Мамонтов. - Есть тут, со мной, отменные живописцы, тот же, например, Серов, сын Александра Николаевича Серова.

- Что ж, пусть попробует, - согласился Римский-Корсаков. - Портрет покойного отца он когда-то хорошо написал.

И вот уже завершились гастроли Частной оперы и театр уехал в Москву, а Серов все работает над портретом композитора. Хотелось сделать его на уровне тех высоких требований, которые он ставил себе, и оправдать доверие к нему Академии художеств: в конце марта на общем собрании Академии Серов, наряду с некоторыми другими художниками, и Левитаном в их числе, был удостоен звания академика.

В мае он в последний раз пришел в ставшую такой знакомой квартиру на Загородном шоссе, и Римский-Корсаков привычно сел в кресло у письменного стола с раскрытой на нем оперной партитурой.

Месяца два назад, когда Серов только начинал работу и сделал предварительный набросок углем, сеансы шли легко, с шутками. Композитор не без юмора просил сделать его лет на десять моложе и по возможности изобразить сюртук и галстук понаряднее. Серов в той же шутливой манере отвечал, что до сих пор слышал такие просьбы лишь от молодившихся дам и всегда их игнорировал. Не намерен отступать от своих принципов и сейчас, а вот что уж непременно постарается сделать, так это запечатлеть на лице композитора присущую ему печать мысли. Николай Андреевич, конечно, не возражал.

Сегодня композитор выглядел несколько усталым, был молчалив, задумчив. Серов и не побуждал его к беседам, но вот Римский-Корсаков спросил:

- Вы давно знакомы с Михаилом Александровичем Врубелем?

- Давненько, - продолжая работать, ответил Серов, - еще со времен учебы в Академии художеств.

- Но раньше я не слышал о нем как о художнике...

- К сожалению, он мало кому известен. Но он очень талантлив.

Серов вспомнил в эту минуту виденные им в начале зимы последние работы Врубеля, среди них - акварельный портрет Татьяны Любатович в роли Кармен. С цветком в волосах, в черном платье с декольте, с так удававшимся Врубелю загадочным взглядом, обычно веселая и общительная Любатович выступала в этом портрете воплощенным соблазном. Замечательно написал Врубель и Мамонтова - словно его распирает внутренняя энергия. Но прежде чем ответить композитору, он вспомнил другую работу Михаила Александровича, навеянную постановкой "Садко":

- Недавно Врубель сделал прекрасную акварель - портрет жены в роли царевны Волховы.

- Да, это чудесная вещь. Михаил Александрович показал ее мне, - живо подхватил Римский-Корсаков. - Мне кажется, у него есть дар к сказочным сюжетам, и я даже взял на себя смелость посоветовать ему развивать именно эту сторону творчества. Яркая, интересная пара, и заметно, что Врубель очень любит Надежду Ивановну. Да его и можно понять - она так талантлива!

Римский-Корсаков хотел продолжить эту тему, но сдержал себя от излишних откровений. Очарованный дивным голосом Забелы, он посвятил ей недавно написанный романс на слова Майкова:

Еще я полн, о друг мой милый,
Твоим явленьем, полн тобой!
Как будто ангел легкокрылый
Слетел беседовать со мной...

А перед отъездом певицы в Москву подарил ей клавир оперы "Ночь перед Рождеством" с пожеланием присоединить к созданным ею образам Ольги в "Псковитянке", Панночки в "Майской ночи", Снегурочки и Волховы сценический образ героини "Ночи" Оксаны.

- Вы не знаете, как они встретили друг друга, Надежда Ивановна и Михаил Александрович? - не удержался от волновавшего его вопроса Римский-Корсаков.

- Это случилось здесь, в Петербурге, года два назад. Михаил Александрович оформлял декорации к опере "Гензель и Гретель", в которой выступала Забела. Услышал ее пение на репетиции и чуть ли не сразу объяснился в любви.

- Неужели? - Римский-Корсаков был поражен. - А впрочем, это выдает в нем истинного художника и настоящего ценителя музыки. Можно понять. Они бывали во время гастролей у меня в гостях. Как-то сложился очень приятный вечер. Пришли Стасов, Лядов, Глазунов, Шаляпин, Надежда Ивановна с мужем... Много пели, особенно Надежда Ивановна с Шаляпиным, а потом и почти все гости. Блюменфельд аккомпанировал...

- Они не подрались? - думая о своем, спросил Серов.

- Кто, Надежда Ивановна с Михаилом Александровичем? - оторопело взглянул на него композитор.

- Нет, - поправил оплошность Серов, - Стасов с Врубелем.

- А с чего им драться?

- Стасов Врубеля как художника не признает. Даже обругал недавно в одной из статей.

- Ничего такого не заметил, - признался Римский-Корсаков. - Они, правда, и не говорили друг с другом. Да и все мы больше слушали пение.

Сделав последний мазок, Серов отложил кисть:

- Все, Николай Андреевич, на этом кончено.

Композитор поднялся с кресла, подошел к холсту.

- Кажется, это действительно я, - шутливо заметил он, - и есть даже отпечаток мысли на челе.

- Слава Богу! Не ругаете.

- Бывает и так?

- Все бывает! - горестно вздохнул Серов.

Вернувшись в Москву, он попросил Третьякова посмотреть исполненный им портрет композитора.

- Неплохо, очень даже неплохо! - похвалил Третьяков. - Я бы хотел купить его.

Серов был рад, что еще одна его работа пополнит знаменитую коллекцию, но огорчился болезненным видом Третьякова: тот сильно похудел и ступал не без труда.

- Как себя чувствуете, Павел Михайлович? - обеспокоенно спросил Серов.

- Немножко нездоровится, - суховато и будто не желая задерживать разговор на теме своей болезни, ответил Третьяков.

Основное событие лета произошло без участия Серова, гостившего в это время в имении Мусиных-Пушкиных, где писал портрет графини, хозяйки имения, и занимался начатым несколько лет назад и все более увлекавшим его иллюстрированием басен Крылова.

Лишь осенью, в Москве, Серов услышал от Коровина, как весело была отпразднована свадьба Федора Шаляпина с балериной Иолой Торнаги. Это произошло в сельской глубинке Путятино, на даче Татьяны Любатович во Владимирской губернии. Шаляпин с Рахманиновым приехали туда еще в начале лета, чтобы совместно поработать над новыми ролями, которые готовил Федор к предстоящему сезону, и прежде всего - над партией Бориса Годунова. Церемония венчания прошла в приходской церквушке соседнего села, после чего вся компания вернулась в Путятино и был устроен свадебный пир на коврах, усыпанных цветами, с немногими яствами, но разнообразием напитков.

- Молодые, понятно, хотели поспать подольше, но мы им не дали! - радостно повествовал Коровин. - Уже в шесть утра закатили концерт под окнами - били и дудели кто во что горазд, и Сергей Рахманинов всей этой кутерьмой дирижировал. Савва Иванович кричит в открытое окно: "Хватит спать, пошли за грибами!"

В августе к молодым в Путятино наведались Надежда Ивановна и Михаил Александрович Врубели, слушали там готовившуюся к постановке оперу "Моцарт и Сальери" в сольном исполнении Шаляпина под аккомпанемент Рахманинова.

Первой же премьерой сезона должна была стать "Юдифь". Серов, как декоратор оперы отца, работал над постановкой вместе с Шаляпиным: Федору поручалась главная роль - ассирийского военачальника Олоферна.

Серову хотелось отойти от традиции постановки "Юдифи" на сцене Мариинского театра, где знаменитый баритон Корсов играл что-то очень далекое от дикого нравом воина, каким виделся Олоферн Серову по барельефам древней Ассирии и историческим текстам. Истинный Олоферн должен был походить на ассирийского царя Синнахерита, о подвигах которого в борьбе с врагами говорилось так: "Над всем войском грозного недруга, словно ураган, я закричал, словно Адад, я взревел. Как жертвенным баранам, перерезал я им горло, жизни их я обрезал, как нить. Я заставил их кровь течь по обширной земле, как воды половодья в сезон дождей. Горячие кони упряжки колесницы моей в кровь их погружались, как в реку. Трупами бойцов их, словно травой, наполнил я землю. Я обрезал им бороды, и тем обесчестил, я обрубил их руки, словно зрелые плоды огурцов..."

Для репетиций сходились в кирпичном флигеле на той же Долгоруковской улице, где Коровин с Серовым держали мастерскую, по соседству с домом, занимаемым Татьяной Любатович. В этом флигеле поселились Шаляпин с молодой женой. Там стоял рояль, уцелевший после пожара в театре и подаренный Федору Мамонтовым.

Чтобы глубже погрузиться в далекую эпоху, Серов вместе с Шаляпиным изучал по альбомам репродукции барельефов и росписей тех времен, обращая внимание на обтянутые железными обручами головы сановников, их разделенные на пряди, будто гофрированные, бороды, на оружие и детали одежды. Его внимание привлек характерный жест, каким царь на одном из барельефов придерживал чашу за днище вытянутыми пальцами правой руки.

И тут его осенило:

- Смотри, Федор, как должен двигаться твой герой.

Взяв в руки чашу, как изображал барельеф, Серов медленно, каменной, величественной походкой прошелся по комнате. Присутствовавший при отработке сцены Мамонтов одобрительно сказал:

- А ведь верно! Попробуй-ка, Федя, повторить, но пластика движений должна быть более резкой, с расчетом на сцену.

Шаляпин прошествовал по комнате и возлег с чашей на диване.

- Вот так, это уже ближе к Олоферну! - похвалил Мамонтов.

Федор тоже был доволен наконец-то схваченным рисунком образа и, когда по приглашению принесшей чай Иолы Игнатьевны сели за стол, пообещал:

- В этой роли я буду страшен.

На премьере ему действительно удалось в ряде сцен вызвать у зрителей и ужас, и содрогание. Критики отметили не только выразительное пение и богатство интонаций артиста, но и историческую верность костюмов, искусство грима.

Из декораций, выполненных Серовым вместе с Коровиным, особенно похвалили шатер, где происходит оргия Олоферна, с проглядывающим у входа звездным небом и горящими в поле походными кострами. На премьере спектакля, что случалось не часто в мамонтовском театре, Серов, как один из виновников успеха, был удостоен аплодисментов наряду с Шаляпиным. Пришлось выйти из-за кулис вместе с солистом и тоже отвесить поклон публике.

Дягилев же все лето посвятил подготовке первых номеров журнала "Мир искусства" - так его было решено назвать. Ему удалось уговорить княгиню Маргариту Клавдиевну Тенишеву и Савву Ивановича Мамонтова оказать финансовую поддержку журналу и выступить его издателями. Мамонтов и Тенишева брали на себя расходы поровну, по пятнадцать тысяч рублей каждый. Дягилев без раздумий согласился на их условие отражать в журнале развитие кустарной и художественной промышленности в России.

В один из приездов в Москву Сергей Павлович, встретившись с Серовым, в сердцах пожаловался на живущего в Париже Александра Бенуа:

- Он, видите ли, ставит под сомнение саму необходимость издания журнала. Он, кажется, предпочел бы вселиться в наш новый дом со всем комфортом, когда все уже закончено - поставлены стены, крыша, настланы полы. А вот таскать кирпичи и бревна, варить клей, месить известку - словом, делать тяжелую подготовительную работу он любезно готов предоставить петербургским друзьям.

- Чем я могу помочь вам? - ответил на его сетования Серов.

- Я никак не разыщу Елену Дмитриевну Поленову, а нам позарез нужны ее эскизы к художественным поделкам, отражающим развитие промыслов, - для воспроизведения в журнале. Если этого не будет в первом номере, Савва Мамонтов смастерит для меня виселицу, а княгиня собственноручно накинет петлю на мою горемычную шею.

- Не волнуйтесь, Сергей Павлович, - успокоил его Серов. - Я найду Елену Дмитриевну и попрошу срочно выслать в Петербург эскизы, которые вы ждете от нее.

Дягилев показал опубликованную им в "Новом времени" статью о реакции в Германии на выставку русских и финляндских художников, показанную в Мюнхене, Дюссельдорфе и Кёльне. Общий тон немецких критиков был благожелательным. Среди пейзажей они отметили Серова и Левитана, "Зиму" Коровина, "Радугу" Сомова. Портреты Серова - великого князя Павла Александровича и Веры Мамонтовой ("Девочка с персиками") - также удостоились высокой оценки: "В их смелой трактовке чувствуется необыкновенная уверенность и поразительная техника, шутя преодолевающая все препятствия".

Хлопоты Дягилева, беспрестанное тормошение всех причастных к выпуску журнала наконец-то увенчались его рождением: в ноябре Серов получил от Сергея Павловича первый номер "Мира искусства". Обложка с орнаментом, выполненным Коровиным, смотрелась несколько блекло, но шрифт, заставки, качество иллюстраций были совсем недурны. Из русских художников обильно репродуцировались работы Виктора Васнецова "Богатыри", "Пруд", эскизы "Витязя у трех дорог" и "Битвы скифов", а также росписей Владимирского собора. Хорошо был представлен и Левитан - "Тихая обитель", "Последние листья", "Март". На вклейке Дягилев поместил левитановский эскиз картины "Над вечным покоем", приобретенный на выставке русских и финляндских художников Третьяковым.

Внимание к европейскому искусству демонстрировала статья норвежского критика Карла Мадсена о его соотечественнике - иллюстраторе сказаний Эрике Веренскюльде.

Иллюстративный материал включал и фотографии комнат в "русском стиле", старинной деревянной посуды и эскизы Поленовой для вышивок.

Серов обсуждал первый номер с Остроуховым.

- Ведущая статья Дягилева "Сложные вопросы", - заметил Илья Семенович, - написана сумбурно. Он то развивает тему о неизбежной борьбе художественных направлений, то сетует, что нас прозвали "детьми упадка" и приклеили оскорбительное прозвище декадентов. Кого это "нас" - не очень ясно.

Особенно неуместным показался Остроухову колкий выпад в рубрике "Заметки".

- "Несчастной Англии, - иронически процитировал он, - грозит выставка картин художников Клевера и Верещагина. Как предохранить русское искусство и английскую публику от такого неприятного сюрприза?" Зачем же, - возмущался Остроухов, - так ядовито унижать коллег-художников?

- Ты прав, - согласился Серов. - Меня эта заметка тоже покоробила.

Но, несмотря на огрехи, первый блин, по их мнению, испекся все же неплохо.

"Третьяков умер..." Весть о кончине знаменитого коллекционера всколыхнула Москву.

По дороге к особняку Третьяковых в Толмачах Серов вспоминал, сколь многим он был обязан Павлу Михайловичу, как окрылили его слова Третьякова, переданные кем-то, о впечатлении, произведенном на собирателя портретом Верушки Мамонтовой: "Большая дорога ждет этого художника!" Однажды пришел к Третьякову писать его портрет по рекомендации Репина и, страшно нуждаясь, осмелился попросить аванс. Павел Михайлович суховато ответил: "По окончании получите все деньги сразу" - и куда-то вышел. Стало стыдно своей неделикатной просьбы, и в душевном смятении он сбежал, так и не выполнив портрет...

Дом уже полон посетителей, пришедших выразить соболезнование, много художников - Поленов, братья Васнецовы, Левитан, Суриков...

Серов подошел к гробу, установленному в зале на первом этаже, вгляделся в желтое, с обострившимися чертами лицо Павла Михайловича, положил поверх охапки цветов и свои гвоздики.

Кто-то успокаивал плачущую женщину. Серов узнал в ней дочь Третьякова Александру Павловну. Ее муж, врач Сергей Сергеевич Боткин, приблизившись к Серову, негромко сказал:

- Ваша картина, Валентин Александрович, портрет Римского-Корсакова, стала последним приобретением Павла Михайловича. Если не трудно, прошу от всех родственников, сделайте его посмертный рисунок.

- Да, да, конечно, только у меня нет ни альбома, ни карандашей...

Ему принесли требуемое, и он встал у изголовья, с правой стороны гроба, и стал набрасывать рисунок в альбом. На всякий случай сделал два и, закончив, передал альбом Сергею Сергеевичу.

Поблагодарив, Боткин сказал:

- Всего полмесяца назад я получил письмо от Павла Михайловича по поводу дягилевского журнала. Ему показалось странным, почему одни статьи иллюстрируются, а другие - нет: текст и иллюстрации сами по себе; и его удивил неуместный выпад против Клевера и Верещагина. Его все это очень волновало...

- Да, да, - понимающе пробормотал Серов.

- Умирая, прошептал: "Берегите галерею" - с тем и отошел.

Серов, продолжая слушать Боткина, бросил взгляд на появившегося возле дочери Третьякова Илью Семеновича Остроухова. Склонившись над Александрой Павловной всей своей высокой, погрузневшей в последние годы фигурой, Остроухов говорил ей что-то утешительное.

- Вот Илья Семенович, - сказал Серов, - достойно позаботится.

Обоим было известно, что из всех художников и коллекционеров Третьяков особо приблизил к себе Остроухова, ценя его вкус, предприимчивость и знания в области русского искусства и видя в нем достойного преемника по продолжению начатого им, Третьяковым, дела.

Хоронили почетного гражданина Москвы на Даниловском кладбище. Выступивший от художников Виктор Васнецов напомнил, с какой редкой энергией Павел Михайлович осуществлял для своей родины миссию кропотливого собирательства, видел в ней смысл жизни:

- Немного можно встретить в других странах таких обширных и поучительных коллекций национального искусства. Собирая свою галерею, он не мог не сознавать, что совершает историческое народное дело...

Среди множества венков на могиле Третьякова был и венок от "Мира искусства".

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
 
Портрет Е.И. Рерих
В. А. Серов Портрет Е.И. Рерих, 1909
Выезд Екатерины II на соколиную охоту
В. А. Серов Выезд Екатерины II на соколиную охоту, 1902
Зимой
В. А. Серов Зимой, 1898
Осенний вечер. Домотканово
В. А. Серов Осенний вечер. Домотканово, 1886
Портрет Иды Рубинштейн
В. А. Серов Портрет Иды Рубинштейн, 1910
© 2017 «Товарищество передвижных художественных выставок»